Андрей Меньщиков – Критская миссия (страница 2)

— Но Крит — это лабиринт, — прошептал Алексей, вспоминая предостережение Ариадны. — Минотавр здесь никуда не делся, он просто затаился в горах Сфакии. И теперь, когда Вальронда нет, он снова проголодался.

***

Январь 1900 года. Окрестности Ретимно.

Дорога вглубь острова вилась среди седых оливковых рощ, чьи искривленные стволы казались застывшими в муке телами. Подпоручик Алексей Волконский в сопровождении двух гренадеров и местного проводника — молчаливого старика по имени Манолис — поднимался к предгорьям Иды. Его целью была деревня, о которой в Ретимно говорили лишь шепотом.

— Ваше благородие, посмотрите на этих людей, — Манолис указал на группу крестьян, работавших на склоне. Мужчины в черных сароках и традиционных жилетах-меидани кланялись русскому офицеру, но их взгляды были непроницаемы. — Официально в их деревне стоит мечеть, и они числятся правоверными мусульманами. Но зайдите к ним в дом в день святого Спиридона — и вы увидите иконы, спрятанные за занавесками.

— Линобамбаки, — произнес Алексей слово, которое недавно узнал из донесений разведки. — «Льняно-хлопковые».

— Именно так, — кивнул старик. — Одна нить белая, другая темная. Они веками носили тюрбаны, чтобы спасти свои головы, но крестили детей в подвалах. Теперь, когда ваш адмирал Вальронд убрал турецкие штыки с острова, эти люди не знают, кто они. Греки считают их предателями, турки — отступниками.

В деревне, куда они прибыли к полудню, Алексея ждало странное зрелище. На центральной площади стоял старый минарет, но его вершина была пуста, а у подножия, прямо на камнях, сидели русские матросы из патруля и делили хлеб с местными стариками.

Алексей зашел в дом деревенского старосты. Внутри пахло ладаном и овечьим сыром. Староста, высокий человек с густой бородой, поклонился, коснувшись рукой лба и сердца по-восточному, но тут же перекрестился перед маленьким образом Николая Чудотворца в углу.

— Мы ждали вас, кириос, — произнес староста. — Нам сказали, что в Вене умер великий адмирал. Мой дед говорил, что Вальронд обещал нам: когда придет Россия, нам больше не нужно будет прятать наши имена. Это правда?

Алексей почувствовал, как груз ответственности за «Мир адмиралов» наваливается на него с новой силой. Рескрипт Муравьева в Петербурге казался блестящим документом, но здесь, в этом полумраке, он превращался в обещание, которое нужно было выполнять каждый день.

— Россия здесь, чтобы защитить всех, кто ищет мира, — ответил Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — Принц Георг — ваш правитель, и под его началом закон будет один для христианина и для мусульманина.

Староста грустно улыбнулся.

— Красивые слова. Но англичане в Кандии говорят другое. Они нашептывают, что автономия — это лишь мост, по которому турки могут вернуться. А Венизелос в горах Сфакии кричит, что нужно немедленно сжигать всё, что пахнет Востоком. Мы — льняные люди, подпоручик. Мы боимся, что этот мост рухнет раньше, чем мы успеем по нему пройти.

В этот момент в дверях появилась женская тень. Это была Ариадна. Она не должна была быть здесь, в десяти милях от города, но её присутствие в доме «льняных людей» мгновенно прояснило Алексею многое. Она была связующим звеном в этом лабиринте.

— Вы видите их страх, Алексей? — спросила она, выходя на свет. — Пока вы в Вене спорите о почестях перед гробом, здесь люди решают, какую веру им оставить своим детям. Если Россия уйдет сейчас, эти деревни станут кострами.

***

Январь 1900 года. Дорога на Ретимно.

Солнце клонилось к закату, окрашивая склоны горы Ида в цвет запекшейся крови. Патруль Алексея — фельдфебель Сидоров и двое гренадеров — медленно спускался по каменистой тропе. Позади осталась деревня линобамбаков, полная шепотов и тайных икон, а впереди, в густеющих сумерках, лежал Ретимно.

— Тихо как-то, Ваше благородие, — вполголоса произнес Сидоров, привычно поглаживая затвор винтовки. — Даже цикады замолкли, словно по команде.

Алексей не успел ответить. С окрестных скал, поросших колючим кустарником, ударил резкий, сухой залп. Пули взрыли пыль у самых копыт его коня.

— В рассыпную! К камням! — рявкнул Волконский, соскакивая на землю.

Гренадеры, выученные на полях маневров в Красном Селе, мгновенно заняли позиции за валунами. Сверху, из-за скал, доносились выкрики на греческом: «Предатели! Смерть туркофилам!»

Это не были турки. Это были паликары — греческие радикалы из отрядов Элефтериоса Венизелоса. Для них линобамбаки, которых только что посетил русский патруль, были не «братьями в тени», а пособниками султана, которых следовало выжечь из истории острова. Нападение на русских было идеальной провокацией: обвинить миротворцев в сговоре с «тайными мусульманами» и заставить международные силы уйти, развязав руки националистам.

— Не стрелять без приказа! — кричал Алексей, видя, как среди камней мелькают черные сароки повстанцев. — Если мы уложим здесь грека, завтра весь Ретимно выйдет на улицы против нас!

Но пули продолжали щелкать по камням. Сидоров, припав к прицелу, хмурился:

— Они нас к обрыву жмут, Ваше благородие. Хотят, чтобы мы в ущелье скатились. Видать, Ариадна правду говорила про «шакалов».

В этот момент на тропе, прямо между патрулем и нападавшими, возникла фигура. Это была Ариадна. Она стояла в полный рост, и её белая шаль казалась флагом перемирия в наступающей тьме. Она что-то яростно закричала по-гречески, размахивая руками.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Послышался приглушенный спор, топот уходящих ног, и тишина снова накрыла перевал.

Алексей поднялся, отряхивая мундир. Его сердце бешено колотилось — не от страха, а от осознания того, насколько хрупок этот «Мир адмиралов».

— Ты сумасшедшая! — выдохнул он, подходя к девушке. — Они могли убить тебя!

— Они знают меня, Алексей, — она обернулась, и её глаза в сумерках казались черными провалами. — Мой отец кормит их семьи, когда в горах нет хлеба. Но завтра они забудут об этом. Они хотели крови «льняных людей», а получили бы твою.

Она подошла ближе и вложила в его руку оброненный им ранее апельсин — теперь он был раздавлен, и его сок, липкий и сладкий, смешивался с пылью на его ладони.

— Твой адмирал Вальронд в Вене ждет своих почестей, — тихо произнесла Ариадна. — А ты... ты только что понял, что на Крите нет «нейтральных зон». Есть только те, кто убивает, и те, кто ждет, когда начнут убивать их.

***

Февраль 1900 года. Ретимно.

На Крите февраль уже вовсю дышал весной, наполняя воздух ароматом цветущего миндаля и горьковатой свежестью моря. Но для подпоручика Алексея Волконского этот месяц начался с тишины, которая была тяжелее январских бурь.

В штаб полка пришла окончательная весть из Крыма: адмирал Вальронд нашел свой вечный покой в земле Братского кладбища. Торжественные залпы броненосца «Чесма» в Одессе и гул колоколов в Севастополе остались позади, за сотнями миль воды.

— Всё, Иван, — негромко произнес Алексей, складывая очередную депешу из Севастополя. — Теперь Константин Ростиславович слышит только шум прибоя у Северной стороны. Его вахта окончена.

Фельдфебель Сидоров, не спеша чистивший пуговицы на мундире, тяжело вздохнул:

— Значит, теперь и нам, Ваше благородие, в полный рост вставать придется. Раньше-то как было: случись что в Ретимно, адмирал бровь поднимет — и в Кандии у англичан пар в котлах закипает, и турки по домам сидят. А нынче мы тут одни. Сами себе и адмиралы, и дипломаты.

Алексей вышел на балкон комендатуры. Ретимно под ним казался обманчиво мирным: венецианский порт принимал рыбацкие шхуны, русские матросы в белых бескозырках неспешно прогуливались по набережной. Но это был мир, лишенный своего фундамента.

В этот вечер он снова встретил Ариадну. Она ждала его у старой мечети Нератце, чей минарет упирался в розовое закатное небо. В руках у неё была не корзина с апельсинами, а зажженная масляная лампа.

— Ты пришел проводить своего героя? — спросила она, кивнув в сторону моря, где горизонт уже начал темнеть. — У нас в городе говорят, что в Севастополе сегодня стреляли из пушек так громко, что даже рыбы в Средиземном море испугались.

— Похороны окончены, Ариадна, — ответил Алексей. — Адмирал дома.

— Дома... — она горько усмехнулась. — Хорошо ему. А мой дом здесь, и я чувствую, как стены этого дома начинают дрожать. Отец говорит, что британский капитан Пенн сегодня утром тайно принимал у себя паликаров из Сфакии. Тех самых, что стреляли в твой патруль на перевале. Англичане хотят, чтобы этот февраль стал для вас жарким. Им не нужен «мир адмиралов», им нужен Крит, который будет принадлежать только им.

Алексей почувствовал, как внутри закипает холодная решимость. Рескрипт графа Муравьева, так красиво звучавший в Петербурге, здесь превращался в ежедневную борьбу за каждый переулок.

— Пенн играет в опасную игру, — произнес он. — Если он думает, что со смертью Вальронда русская честь в Ретимно превратилась в пыль, он глубоко ошибается. Мы не просто охраняем причалы, Ариадна. Мы охраняем то, за что он отдал жизнь.

— Слова, Алексей, — она подошла ближе, и свет её лампы выхватил из темноты её тревожное лицо. — Завтра праздник в мусульманском квартале. Идеальный день, чтобы столкнуть вас лбами с турками. Если ты не найдешь способ остановить Пенна до рассвета, Севастополь будет не единственным местом, где в этом месяце будут рыть могилы.