Андрей Мартьянов – (Настоящая) революция в военном деле. 2019 (страница 11)
Как показали российские операции против террористов в Сирии, использование высокоточного боевого оружия, такого как крылатые ракеты
Это подводит нас к всегда важному вопросу о том, как убивать врага. Модель Ланчестера — одна из немногих других моделей, которые в основном используются для описания наземных боевых действий. И даже здесь мы приближаемся к историческому моменту, когда простая модель Ланчестера рушится для ведения войны развитыми государствами с передовыми вооружёнными силами. В таком конфликте значение истощения меняется, потому что современная война в первую очередь ориентирована на сеть и представляет собой противостояние с применением высокоточного оружия. Это абсолютно не означает, как многие предсказывали, конец традиционной общевойсковой войне — обычные, неядерные боевые действия крупными формированиями ни в коем случае не прекратились и не устарели. Отнюдь, после катастрофических реформ российских Вооружённых сил, проведенных бывшим министром обороны Анатолием Сердюковым, которого подбадривал хор в значительной степени некомпетентных военных “экспертов” из так называемого либерального лагеря России, резкое возвращение российских сухопутных войск к дивизионной структуре и реорганизация таких формирований, как армии на западных границах России, свидетельствуют о жизнеспособности крупномасштабного варианта с применением обычных вооружений.11
Такое переосмысление Россией общевойсковой войны не случайно. Неудивительно и разумно, что Россия рассматривает НАТО — которая в первую очередь является силой, контролируемой Соединенными Штатами и направленной на продвижение их интересов, в то время как остальные члены НАТО являются лишь подчиненными придатками — как реальную угрозу у своих границ и поэтому по необходимости выбирает также иметь силы, которые могут бороться с любой комбинацией угроз, исходящих от Североатлантического союза, и победить их в обычной войне. Однако, в отличие от Ирака, Россия обладает обычными вооружениями, которые предназначены для нанесения ударов на оперативную и стратегическую глубину не только в Европе, но и в Северной Америке, обеспечивая таким образом серьезное обычное, не говоря уже о ядерном, сдерживание любых покушений на Россию и её окрестности. Растущая нуклеаризация американской военной доктрины, драматический отход от 1990‑х и 2000‑х годов, когда американское всемогущество в области обычных вооружений открыто заявлялось во многих случаях, является яркой иллюстрацией зарождающегося осознания тектонического сдвига в природе ведения войны.
Даже краткие сравнения заявленных целей Обзоров ядерной политики США (NPRS) за 2010 и 2018 годы дают поразительное свидетельство дрейфа Америки в сторону ядерного оружия, позиция, все больше напоминающая российскую модель опоры на ядерное сдерживание в 1990‑х годах, когда обычные вооружённые силы России были практически уничтожены некомпетентным и преступным управлением ельцинского режима. В NPR 2010 года в качестве одной из своих главных целей было четко указано снижение роли ядерного оружия.12 Это предлагаемое сокращение не было связано ни с общими опасениями тогдашнего президента Обамы в отношении ядерного оружия, ни с каким–либо благоразумным отношением американских политиков. Скорее всего, это было в первую очередь связано с уверенностью истеблишмента национальной безопасности США в доблести Америки в области обычных вооружений — именно такую позицию Америки предсказал в 2008 году знаменитый российский главный конструктор ракетно–ядерных технологий Юрий Соломонов.13 Тем не менее, десять лет спустя, в NPR 2018 года ядерное оружие по–прежнему указано в качестве основного “средства защиты от неопределённого будущего”.14 Основной причиной этого сдвига является признание революционных изменений в ведении войны, которые создали обстоятельства, при которых Вооружённые силы США не гарантированно будут убивать более эффективно и, фактически, скорее будут иметь более высокие показатели истощения, чем их противник.
Такое положение дел было достигнуто благодаря способности России атаковать ключевую военную инфраструктуру, которая в течение последних нескольких десятилетий рассматривалась Соединенными Штатами как критически важная для командования и контроля их вооружённых сил и как неприкосновенная, в первую очередь из–за того факта, что типы противника, с которыми сражались американские войска, были совершенно неспособны нанести удар в оперативную и стратегическую глубину. Это перестало иметь место после того, как Россия в октябре 2015 года запустила крылатые ракеты
Значение этого запуска, помимо его чисто пропагандистской ценности, каким бы важным оно ни было, было обусловлено тем фактом, что каждая отдельная установка НАТО и США в Европе, на Ближнем Востоке и в некоторых частях Северной Америки теперь находилась в пределах досягаемости залпа российских крылатых ракет, как в обычном, так и в ядерном вариантах. Впервые в истории НАТО столкнулось с чисто обычной, не баллистической угрозой, включая определённую возможность того, что соединения его войск окажутся под постоянным огневым воздействием в районах их базирования и на марше. Это была не та смена парадигмы, которую ожидали многие в НАТО, ослеплённые собственной пропагандой и высокомерием.
Если бы можно было привести доводы в пользу возможности, какой бы невероятной она ни была, перехвата залпов низколетящих дозвуковых малозаметных крылатых ракет американскими комплексами ПВО, то после обращения Владимира Путина к Федеральному Собранию 1 марта 2018 года вся парадигма ведения войны изменилась совершенно революционным образом. В то время я описал это следующим образом:
Послание Путина было ясным: “Вы не послушали нас тогда, вы послушаете нас сейчас”. После этого он продолжил то, что можно описать только как военно–технологическую встречу Перл–Харбора и Сталинграда. Стратегические разветвления новейших систем вооружений, представленных Путиным, огромны. Фактически, они носят исторический характер.15
Приведенное выше введение модели Ланчестера было важно для того, чтобы дать представление о некоторых базовых численных показателях наземных боевых действий, предоставляя ограниченное представление об истощении сил противника. Но хотя показатели убыли чрезвычайно важны для анализа и оценки, они, безусловно, не единственный показатель, который используется для прогнозирования вероятностей ведения боевых действий. Более того, в морском бою, поскольку в нем участвуют крупные, легко увеличиваемые объекты, потери кораблей и подводных лодок объясняются коэффициентом истощения. Естественно, подразделения военно–морских сил гораздо менее многочисленны, чем даже сухопутные подразделения среднего размера. Модель Ланчестера в данном конкретном случае не работает. Такие случаи, как столкновение надводного флота с флотом, рассчитываются в рамках боевой модели Salvo, которая, благодаря усилиям её блестящего изобретателя капитана Уэйна Хьюза, появилась как ответ на растущее значение противокорабельных крылатых ракет, впервые разработанных советским военно–морским флотом.
Боевая модель Salvo, как и модель Lanchester, основана на истощении, на этот раз количества кораблей, выведенных из строя залпом крылатых ракет противника.16 Можно резонно спросить, почему именно эта Модель является моделью ракеты. Ответ достаточно прост — противокорабельным крылатым ракетам, в отличие от артиллерийских снарядов эпохи линкоров, или, если уж на то пошло, пулям и снарядам полевой артиллерии в наземных боях, обороняющийся может активно противодействовать. Ракеты могут быть сбиты, они могут быть отклонены или полностью выведены из строя из–за электронных контрмер обороняющейся стороны.
Конечно, представленная здесь не дополненная версия модели Salvo (см. Примечание 16) довольно проста по сравнению с гораздо более полной её дополненной версией, которая учитывает множество тактических и оперативных факторов, таких как готовность, тренировка, эффективность контрмер и эффективность разведки, среди нескольких других, которые значительно усложняют ситуацию, но дают гораздо более реалистичную картину боевого столкновения. Тем не менее, даже в своей простейшей форме модель залпа позволяет сделать некоторые весьма примечательные выводы при рассмотрении нынешнего состояния того, что капитан Уэйн Хьюз определил как
Война, по определению, носит вероятностный характер, а вероятности являются важнейшим элементом военного анализа, поскольку, как и в случае с мирной, повседневной жизнью, человечество постоянно занимается оценкой рисков. Риск — это вероятность, также известная непрофессионалам как “шансы”, и все мы ежедневно находимся в постоянном, хотя и незаметном, режиме оценки риска. Во время движения по шоссе мы постоянно оцениваем свои риски, будь то попадание в серьезную пробку или быть остановленными дорожным патрулем за превышение скорости. В целом, на протяжении всей нашей жизни мы сталкиваемся с огромной, постоянно развивающейся чередой рисков, которые влекут за собой оценку вероятности неудач или успехов, в зависимости от чьей–либо точки зрения. Все так оценивают риски, даже те люди, которые никогда не слышали о Теории вероятностей или не знают даже элементарной математики, не говоря уже о разнице между детерминированными и случайными процессами.