Андрей Маклов – Глаза Бога (страница 1)

Андрей Маклов

Глаза Бога

Слово автора

Этот роман был написан не только словами, но и тишиной, не только светом, но и тенями, в которых скрываются самые глубокие страхи и надежды. Сэм — не просто герой, он — отражение внутренней борьбы каждого человека между светом и тьмой….

Понедельник

— Вставай, малыш Сэм, — прошептала Мэри, наклоняясь к самому уху и мягко улыбаясь. — А то опоздаешь в школу.

Сэм сонно зажмурился, будто слова её — часть сна, тёплого и невесомого. Одеяло было прохладным снаружи и уютным внутри, и мир безмолвно уговаривал его остаться. Но Мэри уже поднималась, поцеловав сына в лоб.

— Вставай, вставай, маленький негодник, — сказала она громче, — я сейчас приготовлю завтрак, а ты — марш умываться.

Сэм полежал ещё чуть-чуть, уткнувшись носом в подушку, и наконец вынырнул из полусна. Голый пол встретил ступни холодом, окно над кроватью было запотевшим, с бледным отблеском рассвета. В ванной плескалась вода, и дом понемногу просыпался — скрипели ступени, гремела сковорода, где мама уже готовила что-то сладкое.

На кухне пахло корицей и молоком.

Джон сидел за столом, как всегда утром, не выказывая ни усталости, ни бодрости. Газета, кофе — и ровный, тяжёлый взгляд, скользнувший по Сэму, как по незаметной детали пейзажа.

— Опять проспал, — пробурчал он, не отрываясь от страницы.

Сэм молча опустился на табурет. Перед ним — дымящиеся оладьи с маслом, тёплое молоко, рядом — мама, поправляющая салфетку у его локтя. Джон не завтракал — никогда. Он выпивал две чашки чёрного кофе, потом поднимался, надевал куртку, и уходил в машину, не глядя по сторонам.

— Сэм, я жду тебя в машине, — сказал он, выходя.

— Малыш Сэмми, поторопись, а то папа будет злиться, — сказала Мэри поправляя воротник на его рубашке. Поцеловала в лобик, как утром. — Давай, мой хороший.

На улице ещё лежал утренний иней, свет был тусклым, как в подвале, и небо — равномерно серое, как крышка кастрюли. В машине было тихо. Радио играло приглушенно: какие-то проповеди, потом старые песни, скрежет ведущего.

Джон молчал.

Сэм смотрел в окно.

Они подъехали к школе, и Джон сказал:

— Учись хорошо.

Машина тут же уехала, оставив за собой запах бензина и глухое урчание мотора.

В школе Сэму нравилось — по-своему. Там было ярко, шумно, тепло, пахло мелом, бумагой и старым деревом. Но больше всего Сэм любил смотреть на Элизабет. Она сидела у окна, с прямой спиной и тонкой шеей, и у неё всегда были аккуратно заплетены волосы. Когда она поднималась к доске, Сэм замирал. Он слушал не слова, а то, как она дышит, как держит руки, как улыбается, если правильно ответит. Когда Элизабет писала в тетради, Сэм смотрел на движения её запястья и представлял, как эти линии появляются одна за другой, как она пишет его имя — Сэм .

На большой перемене он сидел один, но иногда краем уха улавливал её голос — звонкий, как стеклянный шарик, катящийся по полу. Он не решался подойти, не знал, что сказать. Иногда ему казалось, что она глядит на него — коротко, неуверенно, и это было похоже на электрический ток. Всё внутри замирало.

После уроков Сэм долго собирал вещи, лишь бы успеть посмотреть, как она уходит — тонкая, с рюкзаком на одном плече, в светлом шарфике, который трепал ветер.

У калитки его уже ждал Джон.

Опять машина, опять тишина, и те же десять минут дороги. Дом встретил их темнотой: мать ещё не вернулась из магазина. Джон пошёл в мастерскую, Сэм — в свою комнату. Там пахло деревом, пылью и чем-то ещё, неуловимым — будто от стёртой резинки или забытого лета.

Он лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Вечер понемногу наползал на стены, а в окне зажигались фонари. Когда мама вернулась, дом ожил, на кухне закипела кастрюля. Сэм пошёл помогать, и Мэри улыбнулась ему — устало, но ласково. За ужином Джон говорил мало. Мама спрашивала про уроки, Сэм отвечал коротко. Он чувствовал: день заканчивается. Завтра будет вторник.

А сейчас — тихая ночь, шелест за стенами, и голос мамы, поющий себе под нос, разбирая посуду.

Вторник

Окно было приоткрыто, и Сэм проснулся от запаха дождя — словно в комнате кто-то развесил мокрые полотенца в сером лесу. За окном шумел утренний ветер, гулкий и тоскливый, будто море подошло к самому дому и качает его своими волнами. Сэм лежал под одеялом и слушал. Мама уже двигалась на кухне — её шаги были мягкими, почти неслышными, и всё же он знал: это она, не папа. Папа ходил иначе — шаг твёрдый, прямой, как будто давил пяткой на землю.

— Подъём, Сэмми, — позвала она через дверь. — Умываться и вниз. Сегодня овсянка с яблоками.

Он медленно поднялся, потянулся, скинул одеяло. В комнате было зябко. На подоконнике лежал краешек осеннего неба, в нём плавали тяжёлые тучи — свинцовые, медленные.

В ванной зеркало запотело. Сэм провёл по нему ладонью, увидел своё лицо — светлые волосы — прямые, тонкие, всегда немного растрёпанные. Лицо — худое, с чуть выдающимися скулами, веснушки на носу. В глазах — синева, но не яркая, а серая, как утреннее небо перед дождём. Он не был ни шумным, ни особенно застенчивым. Просто тихим. Внимательным. В нём было что-то старше возраста — не словами, а в выражении взгляда, в том, как он долго задерживал дыхание перед вопросом, как будто всё внутри него было хрупким, и он боялся, что что-то может рассыпаться.

На кухне Мэри уже хлопотала. Она была в своём голубом переднике, с запахом ванили и мыла. У неё были тонкие, лёгкие руки, будто созданные для шитья и ласки. Волосы, пшеничные и мягкие, она обычно закалывала в узел на затылке, но к утру он всегда распускался и выбивался мягкими прядями на висках. В её лице было что-то светлое, почти юное, несмотря на усталость — возможно, из-за больших зелёных глаз, немного грустных, но всегда добрых.

Сэм любил наблюдать, как она готовит — плавно, без лишних движений, словно танцует. Иногда он думал, что если бы кто-то другой был его матерью, ему пришлось бы учиться любить заново. А Мэри он любил просто — как дышит.

— Как спалось, мой хороший?

— Нормально, — пробормотал он.

Джона на кухне не было. Лишь его чашка уже стояла, наполовину полная, с тусклой ложечкой внутри. Газета лежала на столе.

— Он уехал пораньше, — сказала Мэри, как бы отвечая на невысказанный вопрос. — Говорил, много работы. Я тебя сама отвезу.

Она поставила перед ним тарелку с кашей. Сэм ел молча, под музыку радио — там пела женщина, тихо, на старой пластинке, голос был будто из другого времени. Он смотрел, как на подоконнике дрожат стеклянные капли, и чувствовал, как тихо всё внутри.

Дорога в школу заняла чуть дольше обычного. Машина скользила по лужам, дворники лениво шевелились. Мама говорила что-то о покупках, о том, как подорожало масло, и что нужно не забыть про ярмарку в конце недели. Сэм слушал вполуха, глядя в окно.

На уроках шёл дождь. Учитель математики уронил мокрую тряпку, когда объяснял дроби, и испачкал ботинки — все засмеялись, Сэм тоже, но скорее из вежливости. Мысли всё время ускользали — то к Элизабет, то куда-то дальше. Она сегодня была в сером платье, сидела, опустив глаза, будто сама была частью дождя. Когда она подняла взгляд, их глаза встретились. И Сэм вдруг почувствовал — как кровь ударила в уши, как сердце пошло быстрее, и сразу отвернулся.

На перемене он стоял у окна. Пальцы на стекле оставляли следы, а за стеклом всё таяло в мокрой дымке — деревья, машины, силуэты прохожих.

В голове крутилась мысль: что было бы, если бы он подошёл к Элизабет и сказал ей что-то простое, обычное, как «привет»?

Но он не подошёл.

После школы Мэри не сразу приехала. Он стоял под навесом, пока дождь не утих. Мимо проходили дети с зонтами, кто-то смеялся, кто-то шлёпал по лужам. Он был один. Когда старая синяя машина наконец остановилась у ворот, Сэм сел молча, немного дрожа от сырости.

— Прости, задержалась, — сказала Мэри. — У аптеке была очередь. Всё хорошо?

Он кивнул. Они ехали домой тихо, лишь печка гудела под панелью, гоняя по салону тёплый воздух.

Вечером Мэри пекла хлеб. Дом наполнился запахом дрожжей и молока. Сэм делал домашнее задание за кухонным столом, иногда отвлекаясь на шорох дождя за окном. Мама что-то напевала, и от этого становилось спокойно. Он смотрел, как она месит тесто, и думал, что она — как свет. Не яркий, не ослепительный, а тот, что не видно, но по нему чувствуешь, что жив.

Когда наступила ночь, и дом стал тише, Сэм лег в кровать, натянув одеяло до подбородка. Он слышал, как капли стучат по крыше. Где-то скрипнула дверь. Потом всё стихло.

Он подумал о школе, о том, как Элизабет улыбнулась, и о том, что будет завтра. Завтра — среда.

И с этой мыслью уснул.

Среда

Сэм проснулся от солнца — редкое, чистое, оно прорывалось сквозь занавеску и полосой легло на его одеяло. Было тихо. Никакого дождя, ни ветра — только утро, будто вымытое изнутри. Он ещё немного полежал, слушая, как что-то гремит на кухне. День начинался почти как сон.

В коридоре пахло грушами. Вероятно, Мэри сварила компот или, может, нарезала свежие, как она любила — на белое блюдце, тонкими дольками, будто солнечные лодочки.

Он встал, натянул свитер — мягкий, чуть растянутый, с дыркой у локтя. Обул тапки и вышел в коридор.

Мама, как всегда, улыбнулась.

— Доброе утро, Сэмми. Сегодня на завтрак — гренки и груши.