Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 18)
Грид долго молчала, а Ким сгорал от нетерпения. Что могла ответить ему бывшая столица Ратийской долины, потерявшая свое предназначение и живущая отшельницей в эпицентре морского одиночества?
– Знаешь, Ким, если некто все еще жив, значит, и предназначение у него найдется. Иногда обстоятельства меняют мечты и планы, иногда мы сами остываем к тому, что раньше казалось делом всей жизни. Предназначение может измениться.
– Не знаю… – Ему нужны были рассуждения Грид, в голосе которой уже слышалась ностальгия.
Люмусы горели слабым сиреневым светом.
– А я знаю. Раньше я думала: политика – вся моя жизнь. Меня ничто не интересовало больше.
– Я не хотел коснуться этой темы, простите меня, – спохватился Ким, но Грид была окутана теплотой и доверчивостью летней ночи и не заметила лжи в голосе скрипача.
– Карьянг всегда был на моей стороне… Но мы проиграли. Я решила уйти, потому что никогда бы не смирилась со статусом раскоронованной столицы. Но не сразу обрела покой, и, хотя не позволяла себе стонать от боли, пугая собственный народ слабостью, я долго страдала.
– Хотелось уйти под воду?
– Хотелось… Но потом я нашла себя в другом. Теперь я мировая столица искусства, – рассмеялась Грид.
– Ты очень сильный город…
– Причина не только в силе, еще и в сердце. Найди, Ким, где скрыто мое сердце, тогда поговорим…
– Как я найду?
– Ты же сам сказал, жители всегда чувствуют, где именно спрятано сердце города. Когда найдешь, тогда ты поймешь, почему я не ушла под воду.
И Ким отправился на поиски сердца города. Теперь, привлекая жителей своей музыкой, он непременно общался с ними.
– Сердце Грид спрятано в одной из церквей нашего района, – гордо заявляли одни.
– Оно здесь, прямо под большим мостом, – нашептывали другие.
В колизее, в том кораблике, которым она умывается, в картинах ЖаБоля, в заповедной бухте, должно быть, где-то у нее в волосах – одно было понятно: жители не знают, где спрятано сердце города. И Ким не разгадал бы загадку, если бы не знал наверняка… Если бы не за этим ступил на землю Гриддинга…
– Говорят, город должен хотя бы на сутки принять человеческий облик и приложить руку к тому предмету, которому отдаст свое сердце. Символ отца – Храм Желтого Дракона. В те годы, когда его возводили, отец принял облик одного из рабочих и собственной рукой заложил камень в основание храма, тем самым передав ему свое сердце. Я знаю и про другие города. Главный символ Тальяды – театр оперы и балета, а символ Мэнгхилда – собор святой Марии, сердце Маниллы спрятано в красной башне, а Инсбурга – в главном фонтане. Но твое сердце, Грид, у тебя. Ты так его никому и не отдала.
– Я всегда считала это глупостью. Скажи мне, что остается на том месте, где было сердце? Пустота…
– Но у Гриддинга нет символа…
– Я сама свой символ! Мои люди – символ. Было бы странно, если бы я решила их потопить.
– Я согласен, Грид. Будь я городом, я бы никому и ничему не отдал свое сердце. Но я всего лишь человек…
– И что же?
– И мое сердце сгорает.
– Твое сердце отдано музыке.
Ким промолчал, посеяв внутри Грид сомнения.
И снова потянулись теплые летние дни, наполненные меланхоличными симфониями. Ким писал музыку, но не скрывал от Грид своего разочарования:
– Все, что я пишу, – не то! Все пустое!
– Ты творишь красоту, вплетаешь свой голос в узор вечности.
– Что будут вспоминать обо мне после моей смерти спустя сто лет? Двести?
– Твою музыку, Ким.
– Простая музыка не живет долго. Лишь шедевры познают вкус вечности. А у меня в запасе лишь один – симфония для отца.
– Для меня ты так ничего и не сочинил, – с обидой высказала Грид.
– Вся проблема во мне. Я допустил страшную ошибку…
– Какую же?
– Отдал свое сердце городу, посмев мыслить о нем как о человеке.
– Не понимаю…
– Понимаешь, Грид. Я бы никогда не отдал свое сердце смертному человеку, в страхе потерять его. Но я влюбился в город, и он никогда не сможет подарить мне настоящую взаимность.
– Я все равно не понимаю…
Надменная Грид хотела услышать конкретные слова, дразнила Кима своей притворной глупостью.
– Я влюблен в Тебя, Грид. Каждое утро я ухожу в море, чтобы увидеть не какую-то отдельную часть, а всю Тебя. И тогда внутри меня рождается музыка. А потом я вспоминаю, что никогда не смогу коснуться Тебя, увидеть маленькой женщиной рядом с собой. И все внутри замирает в томительном, изнуряющем молчании. Я полный идиот! Влюбился в город, который никогда не будет моим!
– Глупости, Ким! Остынь! – холодно рассмеялась Грид. – Знаешь, сколько таких речей я слышала? Да каждый художник влюблен в меня! Каждый мечтатель! Все они говорят твоими словами!
– Вот как? – В одно мгновение Киму стало плевать на все правила приличия, он бы и хотел сдержать прорвавшийся наружу гнев, но насмешки Грид, сравнения «с каждым художником» ослепили его. – Пускай Ты самый красивый город из всех существующих в мире, но вместе с тем самый жестокий! Знаешь, почему Ты никому не отдала свое сердце? Не потому, что это глупость! А потому, что Ты бессердечная, нет у Тебя никакого сердца! Завтра же я покину Гриддинг! И каждый день своей жизни буду посвящать тому, чтобы забыть Твои проклятые мраморные лестницы, Твой колизей, Твои темные глаза… И люмусов Твоих!
Ким бросился со всех ног вниз, к гостинице. Судорожно собирал вещи, готовился к отплытию, купил билет на отходящий поутру корабль. Но… остался. Лишь заперся в комнате и не выходил из нее трое суток. Он бы так и изморил себя голодом, если бы Грид не пошла на примирение. Крылатый лев, вскочивший на подоконник, сиял желтым. Ким тяжело поднялся с кровати и, даже не подумав привести себя в порядок, растрепанный, помятый и небритый поплелся за люмусом.
– Хочешь поглумиться надо мной, ледяной город? Хочешь узнать, почему же я не уплыл?
Теперь, когда Грид первая пригласила его на разговор после столь грубой выходки, Ким больше не боялся.
– Нет, глупый скрипач. Я хочу сказать тебе, что если решил остаться, то дай концерт в колизее через месяц. Будет день города.
Ким заметно оживился.
– Ты хочешь, чтобы я сыграл в Твой день?
– Я уже сказала это.
– Так же, как и я сказал о своей любви, но Ты вынуждала меня говорить об этом все больше, пока не разорвала мое сердце в клочья.
– Хочу, чтобы ты дал концерт в мой день, Ким, – смягчилась Грид, – но вся музыка должна быть новая.
– Я напишу… Спасибо, что оставила мне шанс на жизнь рядом с Тобой.
Красивые слова, горячая влюбленность, болезненные страдания – это не подействовало бы на город, который уже отдал свое сердце. «Но сердце Грид все еще у нее, никогда не забывай, что она женщина и она страшно одинока», – говорил отец, и Ким все усвоил.
Через месяц он с оглушительным успехом дал концерт в колизее. На полученный гонорар купил небольшой домик на одном из верхних ярусов юбки Грид и стал полноправным гриддингцем. Но, охваченный славой и народной любовью, Ким был словно соткан из неугасимой тоски, а Грид, заявив, что их общение переходит все разумные границы, перестала посылать за ним люмусов, сократив ночные беседы до одной в месяц.
– Как идет твоя жизнь, Ким?
– Ты даже не наблюдаешь за ней, так?
– Невежливо отвечать вопросом на вопрос.
– Я не собираюсь быть вежливым, Грид. Ты терзаешь меня, но я не могу Тебя покинуть. Видимо, Тебе неведомы такие мучения. Знай, это очень и очень паршивые ощущения.
– Тебе мало жить на верхнем ярусе? Мало признания, денег? Мало концертов в колизее? Ни один человек не удостаивался чести выступать в нем так часто! Но тебе всего мало!
– Да мне всегда всего будет мало, Грид. Потому что это все не то, что мне нужно!
– Обзаведись семьей, Ким! Я подыщу тебе достойную гриддинку.
– Иди под воду, Грид, с такими предложениями!
Ким не знал, насколько далеко можно зайти в разговоре с Грид, но она пропустила и эту фразу. А значить это могло лишь одно – ей нравились мучения Кима и она в них поверила.
Пусть найдет ему жену, Ким сбежит от нее прямо перед алтарем. Он будет творить сумасшедшие поступки, будет покорять Грид год за годом до тех пор, пока она не сдастся, как это сделал Карьянг.