Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 17)

– Я думала, императорский дворец должен занять место выше живота, – усмехнулась Грид.

– Это противоречит структуре Праны. Однако многие города идут на уступки местной знати и позволяют ей забраться себе на шею. Карьянг не такой. Император – лишь символ власти, ее человеческое лицо, а все решения остаются за моим отцом. – Ким даже не подумал скрыть гордость за старика. – У сердца он держит приюты, храмы, алтари. И если в императорский дворец попасть можно только по приглашению, то к сердцу Карьянга прийти может каждый житель в любое время суток.

– Я бы не допускала к сердцу каждого жителя, – холодно отозвалась Грид.

– При всем уважении, в этом разница между востоком и западом.

– Я бы не делила мир по сторонам света, скрипач. Слишком узко мыслишь. Впрочем, по-человечески.

Люмусы переминались с лапы на лапу, перелетали на крыльях с перил на ступени лестницы, прятались в темной траве. Ким на глаз определил, что голубых еще в достатке, а значит, Грид по-прежнему желает услышать продолжение.

– Шею Карьянга украшает золотая звезда, и на ее лучах все: университеты, академии, театры, музеи, панорамные балконы для вдохновения художников. Одним словом, у него на шее – маленькая Грид.

Гривы люмусов погасли в один миг, и Ким оказался в кромешной тьме. Даже цикады замолкли… Карьянг никогда не гасил своих люмусов, ни один из городов не гасил их так резко. Ким не мог предугадать, что именно значил этот страшный жест, но решился продолжить историю, сделав вид, что все в порядке.

– Я… остановился на чашах, кажется. Карьянг держит две чаши в ладонях, две стоят на его коленях, и две – у подножия. Ради справедливости каждые пять лет отец меняет все чаши местами. Те, что были на руках, опускаются к ступням, а четыре других занимают положение выше. Так что каждая пара получает свою порцию солнечного внимания города. Я родился в одной деревушке в год, когда моя чаша только поднялась на ладонь Карьянга. Отец всегда пристальнее следит за теми чашами, что на руках, и мое рождение не прошло незамеченным так же, как и последующие пять лет жизни. А потом мы оказались у подножия.

Прямо возле Кима зажегся люмус, грива вспыхнула голубым.

– Обстоятельства так сложились… Раньше подобного не случалось: в тот год на нашу чашу напали кочевники. Их было много, они долго брели из какого-то города, охваченного лихорадкой. Они были агрессивные, голодные и, конечно, жаждали крови. Одним словом, кочевники… заставили меня назвать очередность смертей каждого жителя деревни. И родителей… и братьев, и сестер… Всех. Я всем выдал смертельные номера. Сто двадцать четыре проклятых номера…

– И Карьянг этого не видел?

– Была туманная ночь, он не видел того, что происходит, но почувствовал пожарище ступней. Тогда отряд императора спустился в низину, но слишком поздно. Деревня была разграблена и опустошена, оставили в живых только меня, чтобы я рассказал о случившемся, но лучше всего за меня говорили мои поседевшие волосы.

– Вот оно что… – Грид зажгла люмусов спокойным желтым, чтобы вытащить Кима из темноты.

– Народ стал страшиться оказаться на чашах у ног Карьянга. Пошли многочисленные переселения, непорядки, изнурительные дебаты. Людей было слишком много, распределение по чашам всех держало в балансе. Но кочевники его нарушили… Меня определили в сиротский дом. Так бы и воспитали меня там, если бы я не заболел местной легендой. У каждого города есть такая…

– Вот как? Должно быть, легенда о сердце города?

– Именно. Жители всегда чувствуют, где именно спрятано сердце их города. У Карьянга оно таилось в одном из храмов. И каждое утро я ходил туда, пока все еще спали. Я просил Карьянга стать моим отцом, взять меня на воспитание.

– Почему другие дети не догадались провернуть это? – усмехнулась Грид.

– Другие дети не выдавали своим родным смертельные номера. Я хотел, чтобы меня воспитал кто-то вечный. Тот, кого я никогда не потеряю.

– И Карьянг, конечно же, сжалился.

– Да. Я был настойчив, и через два года он меня взял.

– Ты просил его каждый день в течение двух лет?

Ким не без удовольствия подметил нотки удивления в голосе Грид.

– Да, но это небольшой срок. Тот случай, когда желание сильнее времени.

Люмусы вспыхивали желтым, голубым, зеленым, окружали Кима со всех сторон. Он готов был поклясться, что уловил в их глазах снисхождение.

– И как ты пришел к музыке?

– Отец жаждал обнаружить во мне талант и пробовал мои силы во всех возможных науках и искусствах. До скрипки мы дошли не сразу, где-то на пике его легкого разочарования, – рассмеялся Ким. – Но с тех пор… я определенно его гордость, а любая скрипка в моих руках звучит чуть ярче и громче.

– И отец так легко тебя отпускает?

– Да, он говорит, что любовь – это свобода. Я оставил ему музыку. Сочинил для него, и звучать она может только на территории Карьянга.

– Вот как? И мне ты ее не сыграешь?

– Простите, Грид. Нет. Каждый город задавал этот вопрос.

Ожидаемо гривы люмусов полыхнули красным. «Каждый город» – не лучшая фраза в разговоре с Грид, но Ким готовил почву для следующего предложения.

– Зато каждому городу я написал его собственную музыку. Могу сыграть Вам мелодию Инсбурга, Тальяды, Клейтенга, Маниллы, Оренха.

– Не надо мне ничего играть. Они мне все неинтересны.

– Понимаю…

– Что ты можешь понять?

– Я потерял страсть к музыке. Мне все теперь неинтересно.

– Прямо все?

– Я приехал в Гриддинг в поисках вдохновения. Вы моя последняя надежда. И если здесь я не смогу снова играть, как прежде… Хотя уже смог… Не сдержался, только увидев Вас; руки сами потянулись к скрипке…

Пусть бы все люмусы погасли, Ким точно знал: его слова достигли сердца надменной Грид, и она сказала то, к чему так упорно вел музыкант.

– Что ж, сочини для меня музыку, сын Карьянга. Сколько тебе нужно времени?

Ким недолго молчал, но пауза была необходима. Казалось, под ногами он чувствовал вибрирующее ожидание города.

– Чтобы написать музыку для отца, мне потребовалось много лет. А для некоторых, вроде Тальяды, я написал вальс за один день.

– От чего это зависит?

– Чтобы написать музыку для города, я должен его прочувствовать, составить полное впечатление о его манерах, характере.

– Тальяда так тебя очаровала?

– Наоборот, она понятна с первого дня. Я уехал на следующий.

Грид рассмеялась.

– Ну иди, скрипач, отдыхай. Тебе предстоит прожить здесь точно не один день.

Гриддинг был поистине самым красивым городом, Ким убеждался в этом каждое утро, отходя в море и наблюдая за пробуждением Грид. До позднего вечера он стирал ноги в кровь, гуляя по набережным у подола ее пышного платья, штурмуя бесконечные лестницы жилых кварталов, покоряя самые высокие здания, лишь бы оказаться чуть ближе. Грид никого не пускала выше груди – ее плечи, шея оставались нетронутыми человеком. И Ким завидовал океану, когда тот убаюкивал ее шумом волн, ветру, который касался ее волос, но больше всего, конечно, люмусам, которые в ночное время собирались светящимся ожерельем вокруг ее тонкой шеи.

– Ты уже неделю здесь и ни одной ноты не выдал, – с обидой высказала Грид.

Однако ни один люмус не покраснел, она лишь делала вид, что сердится, самой же, наоборот, было приятно, что она настолько трудна для понимания.

– Ты мало спишь, плохо ешь и слишком много гуляешь. Вот что, играй свою музыку там, где найдешь вдохновение. А для меня напишешь, когда придет время.

Ким только этого и ждал. На следующее утро он окутал Гриддинг восторженной симфонией. Она сказала: «Играй там, где найдешь вдохновение», – и Ким играл везде. Его первый уличный концерт отзвучал на маленькой площади под тенистыми деревьями, где бодрые ноты смешались с запахом цветущей настурции и ароматами, доносящимися из кофейни напротив. Этюды прошлись по улочкам города, заставляя жителей гостеприимно открывать окна. Соната охватила пояс Грид, а вечерняя симфония сложилась прямо на груди, рядом с кулоном-колизеем.

Женщина-город была непредсказуема. Отец менял местами чаши раз в пять лет, Грид же меняла положение колизея чуть ли не каждый день: то он играл роль массивного перстня на указательном пальце, то величаво располагался на запястье, то становился кулоном, а иногда она делала из него заколку для волос – в такие дни, конечно, все запланированные мероприятия отменялись.

– Хочешь дать концерт в колизее? – задавала она вопрос, ответ на который был очевиден, и смеялась над одержимым ее красотой скрипачом.

– Ну, расскажи мне о Мэнгхилде, как он поживает?

– Сыграй музыку, которую написал для Тальяды, – требовала Грид.

– Где ты пил самое вкусное вино? – люмусы уже давно не горели красным при Киме.

– Начни сначала, и больше подробностей, – Грид в точности повторила просьбу Карьянга.

Именно послание отца помогло Киму привлечь ее внимание, а дальше дело было за ним и его историями. И пускай Грид была лишь каменным городом, у нее была женская натура. Ким покорил ее безумной влюбленностью в ее архитектуру, в людей, заинтересовал рассказами о прошлой жизни, богатой на встречи с другими городами, которых Грид не видела так давно. Он вызвал в ней сочувствие, заинтриговал обещанием написать особенную музыку и, конечно, должен был хотя бы на миг заставить почувствовать сходство с ним самим.

– Всю жизнь я считал музыку своим предназначением. А если этот дар меня покинет? Как можно жить, когда ты потерял то, ради чего существовал?