Андрей Лобов – Рассказы 15. Homo (страница 11)
Иннокентий Игнатьевич попытался оттащить и вразумить друга, но тот ругался все сильнее. А Иван Петрович понял, что назревает скандал. Гражданином с «веревкой» оказался тот самый охтазар. Причем от такого обращения к своему бесценному хвосту он явно потерял дар речи.
От начала первой в истории Земли межгалактической войны спас человечество подоспевший круд. Он был раза в полтора толще капитана и носил серовато-зеленый костюм. А еще круд постоянно улыбался.
– Как я рад, что вы добрались! – обратился он к друзьям так громко, что все вокруг стихли.
Затем он подошел к охтазару и снял со спины какую-то большую нитку или маленькую веревку.
– Дорогой гость, наши земные друзья оказали вам большую услугу, обнаружив у вас на спине вот эту веревку, – сказал круд и потряс ниточкой, – с ней бы вы выглядели не на уровне вашего высокого статуса. Что же касается тестов ДНК, – продолжил он, повернувшись к дираку и достав откуда-то нечто, напоминающее скейт без колес, – то напомню, что вот эта левитирующая доска, по постановлению пятнадцать тысяч тридцать два ноль во второй редакции дипломатического кодекса, является территорией содружества крудов, а в соответствии с нашими внутренними законами, я могу взять тесты у этих гостей без лицензии.
– Все верно, – так же апатично произнес дирак, как будто за минуту до этого здесь не разворачивался межгалактический скандал.
По решению Совета Двух Галактик по этике, эстетике и хорошему настроению, вся эта часть [цензура].
Несмотря на то, что произошло с Михалычем после космопорта, он оставался в положительном настроении и даже улыбался. Впрочем, не каждый день может такое случиться, тем более за столько световых лет от Земли.
Благо теперь они направлялись прямиком в Аль-Котодо – специально созданный лагерь, где алькари встречали гостей со всей Вселенной, пытавшихся их отговорить от Исхода.
Ких Нес’Там, который выручил их сегодня трижды, предупредил, что далеко не все хотят, чтобы алькари не улетали. Многие, наоборот, надеялись получить технологии, до которых собственным ученым идти еще десятилетия.
– А что же круды? – уточнил Иван Петрович.
– Нас устроят оба варианта. Боюсь, что так, что этак – нам мало чего достанется, но плантации гортаклии мы закупили еще до того, как они выросли в цене.
– Вы чего, ее жрете, што ли?
– Нет. Понимаете, когда есть совершенная технология, которую ты можешь купить, пусть и за большие деньги, то развивать свои как-то не хочется. Потратить можно гораздо больше, а результат нулевой. Вот так и с двигателями алькари. Все ими пользуются, но если Исход случится, то доступ к секретам производства может достаться тем, кто заломит слишком высокую цену, или вообще будет невозможно повторить весь цикл. Для этого мы не так давно скупили плантации редкого растения, чьи плоды пригодны в пищу только космоедам. И от которых они… м-м-м… способны выделять энергию, достаточную для сверхсветовых перемещений. Патент на космоедо-гортальский двигатель есть только у нас. Ломается он, правда, еще слишком часто, но ничего, дело времени.
Конечно же, круд сказал только часть правды, решил Иван Петрович. Возможно, этот двигатель толком не работал, но его предлагали как альтернативу и возможность быстрого сбыта ненужной гортаклии. А может быть, круды просто набивали цену для своего проекта, чтобы в нужный момент все продать. И не важно, что космоедская тяга ослабнет и сверхсветовой не выйдет, – скорее всего, какой-то из пунктов соглашения в нескольких томах будет предусматривать такой вариант событий.
Лагерь алькари и впрямь впечатлял. Кварталы двухэтажных домов чередовались с парками, стадионами. Транспорта там почти не было – все шли пешком или ехали на бегущих дорожках, которые местами поднимались в воздух. Сами алькари оказались весьма похожи на людей. Среднего роста, но с утонченной кожей белого цвета. Волос у них не было совсем, что, впрочем, внешний вид не портило.
Встретили их дружелюбно, но весьма грустно. Особого интереса к гостям не проявили, но и вниманием не обделили. На возможное общение выделили двое суток, при этом сразу же составили жесткий график, где расписали время и дома́ (каждому из друзей выделили свой) для приобщения алькари к земной культуре, а потом дали пять минут, чтобы сказать несколько слов о том, что каждый будет представлять.
– Любезнейшие вы мои, средоточия мысли и вселенских устоев, – начал свою рекламную речь Иннокентий Игнатьевич. – Приглашаю вас всех к себе, где мы почитаем величайшие художественные произведения, познакомимся с творчеством лучших земных писателей, а после за чашкой чая на кухне обсудим политическую обстановку в мире, точнее в галактике.
– Да вы там того, нехай лучше ко мне идут. У меня, значица, будет баян, русская народная песня и танец. Еще мы будем чинить, это у нас многие любят, особенно в гаражах.
Иван Петрович решил взять на себя спортивную часть и рассказать алькари о футболе и хоккее, а заодно немного поучить пинать мяч, который он предусмотрительно взял с собой.
Вы когда-нибудь пробовали объяснить правила игры в футбол какому-нибудь туземцу, который зашел к вам в перерыве между охотой и вечерним танцем с бубном? Думаю, что эффект будет таким же, как у Ивана Петровича с алькари.
И здесь проблема была отнюдь не с правилами. Их они запомнили очень быстро и так же быстро доработали, внеся с десяток поправок, которые старший бухгалтер посчитал даже весьма целесообразными.
Основная проблема касалась мотивации. Вот вроде бы понимают, куда и что бить, но зачем им это делать – так просто не объяснишь.
– Скажите, зачем пытаться отобрать мячик друг у друга? Ведь можно выдать каждому по мячу, – произнес один из самых вовлеченных алькари, Джуф. Ивану Петровичу показалось, что он попал в фильм про старика Хоттабыча и теперь должен объяснить пожилому джинну всю суть футбола.
К сожалению, обычная логика с этими джиннами не работала. Они находили с легкостью опровержение любым доводам. Но даже когда согласились худо-бедно бегать с мячом, то уступали его и давали забивать по очереди в импровизированные ворота.
– Хорошая игра, – отметил немного взмокший Джуф. – Учит взаимопомощи и уважению, надо будет обязательно оставить ее кому-нибудь из Совета после нашего Исхода.
У Иннокентия Игнатьевича дела шли немногим лучше. Сначала он пробовал погрузить алькари в русскую литературу. Профессор даже позавидовал скорости усвоения информации, поскольку инопланетяне прочитали за пару часов Толстого, Пушкина, Достоевского и (особенно от последнего) впали в такую депрессию, что собрались совершить Исход как можно скорее.
– И вы заставляете ваших детей изучать это в школах? – удивился один из них.
– Да, это всего лишь небольшая часть программы, любезнейший.
– Почему же земляне до сих пор не решились на Исход или, как минимум, не постигли смысл жизни? – удивился он.
Иннокентий Игнатьевич только развел руками и пригласил их ко второй части погружения в земную культуру. В обязательном порядке на кухне, как он изначально и настоял.
– Разговоры о политике и о том, как сделать наш мир лучше, чище и прекрасней, – это важнейшее развлечение, вселяющее радость и надежду, – сказал профессор.
– Но разве люди, далекие от политики и управления государством, могут дать профессиональный совет в этом непростом деле?
– Безусловно! – не сомневаясь, ответил Иннокентий Игнатьевич. – Здоровая критика действий правительства просто необходима. Сперва мелкими группами, потом… еще как-нибудь. Вы что же, не критикуете власть?
– Позвольте, но зачем же ее критиковать? Ею обладают самые разумные в этой сфере и несут ее тяготы, заботясь о каждом. Мы только благодарим их за это, и каждый втайне надеется, что его дети не пойдут во власть. Это очень почетная, но тяжкая ноша.
Кухонные разговоры закончились еще быстрее, чем погружение в литературу. Тогда Иннокентий Игнатьевич решил взять паузу и привести мысли в порядок. Услышать о таком халатном отношении к правительству от самой высокоразвитой из рас он не ожидал.
Михалыч не терял времени даром и сразу же начал с музыки. Как заправский гармонист на сельской вечеринке, он не жалел баян и улыбался во все оставшиеся зубы. Искусственный цветок алел на его зеленоватом свитере, как на лугу или в болоте.
– Эхма, оба-на… Схожу к куму по дрова, – начал Михалыч с частушек, задорно двигая ногой из стороны в сторону, как будто уже сам хотел пуститься в пляс.
Затем он перешел к песенному репертуару. Все три известные ему песни он сыграл за первые десять минут, потом пошел по второму, а после – по третьему кругу. Сперва алькари сидели спокойно и внимательно слушали, пытаясь разобрать части текста, которые Михалыч в результате назвал непереводимой игрой слов, важнейшим культурным пластом человечества.