Андрей Лобов – К обоюдной выгоде (страница 8)

Некоторое время Трэвис молчал. А когда снова заговорил, я мог бы поклясться – в краешке глаза у него блеснула слеза!

– Вот значит как, Хэнки? Вот чем ты мне хочешь заплатить – рукопожатием? Ты заявляешься ко мне с поддельным пойлом и пустыми обещаниями, и думаешь, что меня можно снова провести, как тогда, когда мы оба были безусыми пацанами, вроде него? – он кивнул в мою сторону и грустно улыбнулся: – К счастью, я по-прежнему твой друг, иначе позволил бы своим ребятам остаться и услышать, чего реально стоят твои разговоры. Взять деньги у Гарсиа, пустить их в оборот, а ко мне явиться без единого цента и давить на романтику – это никакая не смелость, Хэнки. Это глупость. Неуважение. И подлость. Даже не знаю, как теперь с тобой быть.

– Брось, Трэв… – побледнел отец. – Дай мне только время – я рассчитаюсь. Я соберу…

– Конечно, соберёшь. Начнёшь прямо сейчас: сядешь в свой пикап, врубишь «Balls to the wall», и объедешь весь округ Харрис, а если потребуется, и Монтгомери, и Либерти.

– И что… и что мне делать?

– Делай, что умеешь лучше всего – ври! Ври людям, задури им мозги своими звёздами, продавай им пойло… да мне всё равно. Главное – привези деньги. НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ! Потому что цену твоим обещаниям я хорошо знаю. Кстати, Спайк и Тормоз поедут с тобой. Ну а твой пацан пока погостит у меня, – Трэвис подмигнул мне и жёстко улыбнулся. – Верно говорю, Пацан?

Глава 4. Беглецы

В камеру меня вели Спайк и Тормоз.

Ну то есть как «вели» – они не толкали меня, не тащили за руку. Просто шли куда-то, а я держался рядом. Улизнуть бы от них – да вот только как? Я знал: мне досталась часть отцовского дара убалтывать людей – но эти двое не выглядели легковерными. Они выглядели… опасными. Крутыми. Интересно, как Спайк получил свой шрам? И почему у Тормоза такая кличка? Задаваясь этими вопросами, я косился на них – и в конце концов Спайк это заметил.

– Хотел что-то спросить, Пацан? Спрашивай.

– А почему «Тормоз»?

Спайк фыркнул в кулак, потом не выдержал – и заржал. Высокий ковбой с хлыстом только усмехнулся. Усмешка эта мне очень не понравилась.

– Потому что тормозит других, – ответил Спайк, отсмеявшись. – Которые, на его взгляд, слишком резкие.

Мне бы, дураку, после этого заткнуться, но я зачем-то выпятил грудь:

– Мой папка – не резкий! Вы поаккуратнее с ним!

Это вызвало новый взрыв хохота. Засмеялся даже Тормоз; у него и смех был угрожающим, ни дать ни взять – лай. Он же ответил мне.

– Не переживай, Пацан. Что я, дурак – шпорить призового жеребца? Пока приносит деньги – ему бояться нечего.

– А если перестанет?

– А ты знаешь о чём-то, о чём не знаем мы? – улыбнулся Спайк. – Нет? Ну, тогда беспокоиться не о чем. Вот увидишь – всё будет славно!

Знаю – он имел в виду их поездку с отцом, и что тот соберёт деньги, и что меня отпустят… но неожиданно оказалось – его слова относятся к моему плену. Вернее, к месту, где мне предстояло быть пленником. Я почему-то решил, что меня ведут в какой-нибудь подвал, или в камеру с настоящими решётками вроде тюремных, которую оборудовали на стадионе специально, чтобы держать в ней деток невезучих парней, задолжавших Трэвису… Но нет – меня провели парой лестниц – всё время вверх; потом был коридор с ковром на полу, потом какой-то холл, опять коридор, ряды дверей с номерами. Я зачем-то начал запоминать их – но зря: «моя» дверь оказалась без номера. Спайк свистнул, и она сама открылась передо мной.

– Заходи, Пацан. Располагайся с комфортом.

Я зашёл. Дверь закрылась за мной – снова по свисту. В комнате, где я очутился, целую стену занимал огромный аквариум, где плавали здоровенные рыбины таких расцветок, которых, я думал, не бывает в природе. Полстены напротив были телевизором с изменяемой диагональю – наверняка из тех, что способны передавать не только изображение и звук, но и движение воздуха, и запахи. Ещё одна дверь – наверно, в туалет – была слегка приоткрыта… а посредине комнаты стоял диван.

Это был не диван, а целый диванище! Дома у меня остался другой, любимый – но этот со временем тоже мог бы влюбить в себя. Огромный, мягкий, способный изменять форму, он просто-таки звал развалиться на нём и бездельничать. Встроенные в подлокотники пульты оказались универсальными – но, видимо, тоже были настроены на условный свист, потому что на голосовые команды реагировать не желали.

Пришлось разбираться с ними вручную. Быстро поняв, как управлять телевизором, я раздвинул экран во всю стену и стал пробовать остальные кнопки. Самая главная нашлась почти сразу же: при нажатии на неё в полу открылся лючок и снизу поднялся столик с угощением – ведёрком жареных крыльев, двумя бутылками колы, чипсами, бургерами… Когда я наелся, то по приколу надавил кнопку ещё раз – и поверите ли: стол уехал и вернулся, снова накрытый! Интересно, он каждый раз так будет? Это ж не тюрьма – это какой-то рай… Надо бы сказать мистеру Вильямсу, чтоб оставил меня в заточении на подольше!

Ничего круче в моей жизни попросту не было. По телику как раз начался отличный матч, и я вдруг понял, что не буду особенно скучать, если отец задержится в своём врательном турне. Нет, конечно – к Большой Неделе я, может, и заскучал бы – но до неё ведь ещё целый месяц. Отчего бы не провести этот месяц в своё удовольствие? Ну и потом, разве не сам отец говорил вчера, сидя на пустокубе с банкой пива в руке: «Только тут, в поездках, и отдыхаешь… Дома ма мигом в работу запряжёт!»

Полностью согласный с этим утверждением, я заёрзал на диване, пытаясь устроиться поудобней, выудить из ведёрка крылышко посочней и не пропустить, как «Доджерс» под рев трибун берут пятый иннинг. Но стоило мне разлечься, как король, заедая бейсбол вкуснющими крыльями, как над самым ухом раздалось:

– Привет!

***

Никогда бы не подумал, что умею прыгать вверх из положения лёжа – но оказалось, умею, да ещё и как! Включите такой прыжок в программу олимпийских игр, и вы увидите – некий Марти Фостер будет в числе призёров!

Приземлившись обратно на диван, как кошка – то есть шипя, недовольно и испуганно – я взял себя в руки и осмотрелся, не забыв придвинуть ведёрко с крыльями поближе к себе. За спинкой дивана стоял сухощавый паренек моего возраста – светловолосый, белый, с глазами странного цвета – зеленовато-серыми. «Откуда он взялся?» – удивился я… и увидел ту самую приоткрытую дверь, которую даже не подумал проверить. Да уж – наивно было считать, что меня поселили в одиночную камеру: жратвы-то выдают на десятерых!

– Ты чего подкрадываешься? И ты вообще кто? – спросил я настороженно.

– Я-то? Николай Куртымов, – ответил парень и, обойдя диван, протянул руку. – Для упрощения коммуникации ты можешь использовать сокращенное имя – Ник.

– Ага, – кивнул я, чтоб потянуть время. Чего это он так говорит? Шибко умный, да?! Потом, слегка устыдившись – парень всё ещё стоял и ждал – я спрыгнул с дивана и пожал протянутую мне руку. – Марти.

– Сокращенно от Мартина? Интересно, – прокомментировал Ник. – Ты знаешь, что твое имя восходит к латинскому Мартинус – это означает «посвященный Марсу» или «воинственный»?

– Не-е, да и пофиг, – я пытался понять, серьёзно он это, или просто подкалывает. – А у тебя у самого фамилия странная! Ты случаем не…

– Ну да, я русский.

– Оп-па, – я тут же засучил рукава и встал в стойку, – Раз такое дело, давай. Я готов!

– К чему?

– Ну то есть как «к чему»? «Кулаком прописаться»! Знаю – у вас, у русских, так принято!

– Чего?

– Ну, мой отец говорил, что у русских так принято… вроде как. Я драться не очень-то люблю, но если надо, то вмажу будь здоров!

– А-а-а, теперь ясно, – заулыбался Ник. – У нас тоже про вас, американцев, врут всякое: ну, например, что каждый из вас ходит с оружием и соображает медленней, чем перезаряжает его. Но это же не так. Ты же – не такой?

Не такой? Наверно. Я задумался. Драться Ник вроде бы не собирался, и хорошо. Он, конечно, не выглядел записным драчуном, как «Акула» Хёртс, но совсем уж на задохлика тоже похож не был. Ладно, раз драться не надо, можно вернуться к матчу. Подумав так, я снова забрался на диван и сунул руку в ведёрко с крыльями.

– Давай бейсбол смотреть: сейчас как раз самый интересный иннинг начнется!

– Не понимаю эту игру, но компанию составлю, потому что скучаю, – ответил Ник, и, поймав удивлённый взгляд, пояснил: – Скучаю, когда не с кем делиться информацией!

Это меня покоробило. Бейсбол? Чего там понимать-то? Хотя, может, Ник просто так выражается… или слишком долго пробыл в заточении, и бейсбол ему совсем опротивел? Да нет – он ведь сказал «не понимаю эту игру»… И вообще – можно ли разлюбить бейсбол, даже если смотришь его целый месяц, каждый день? Бред, конечно – нельзя… или всё-таки можно?

Мне стало как-то не по себе. Поэтому, когда «Рейнджерс» всё-таки одолели «Доджерс», я спросил у Ника:

– Ты давно в заложниках?

– В заложниках? – приподнял он одну бровь. Вот ведь забавный! Я попытался проделать то же самое, но у меня почему-то поднимались лишь обе брови разом. – В каком смысле «в заложниках»?

Тут я впервые почувствовал над ним превосходство. Всё же этот русский парень не такой умный, каким хочет себя подать, а больше умничает – и при этом не знает самых простых вещей!

– Заложники, – попытался объяснить я, – это такие люди, которые… Которых… Ну, короче, которых, как нас с тобой, посадили в заложники, и мы тут сидим!