Андрей Ливадный – Дорога к фронту (страница 9)

Трезво оцениваю ситуацию. Идти в набор высоты для повторной атаки бомбардировщиков, когда «худые» висят на хвосте, — идея не из лучших.

Беру ручку на себя по диагонали. Синхронно работаю рулем направления. Боевой разворот!

В резком маневре я успел набрать метров пятьсот высоты. Приемлемо. Фашисты на встречном курсе. До них пара километров.

Иду в лобовую, проверяя их нервы. Вызов не приняли. Вражеских пилотов слепит солнце. Отвернули влево. Режу их маневр, но атака сорвалась. Вовремя осмотрелся. Сверху пикируют еще три пары!

Резко бросаю самолет в сторону. Перекладываюсь с крыла на крыло. Мой курс под разными углами пересекают мутные трассы. Несмотря на активное маневрирование и частые смены направлений, огонь слишком плотный. Как оказалось большинство «мессеров» прикрытия потянулись вслед и теперь атакуют с разных сторон, не давая мне вырваться!

Обе плоскости прошило очередями. Фонарь кабины лопнул, брызнув осколками плексигласа.

Я жив. Двигатель пока тянет. Лечу, фактически прижимаясь к земле. Высотомер «по нулям». Прибор явно сбоит. Проношусь над самыми верхушками деревьев, значит высота еще метров двадцать, как минимум.

Немцы упорно идут следом. Не отстают! «Худые» стелются низко, словно волчья стая! Чувствую, опять берут в прицел! Резко маневрировать с изорванными плоскостями нельзя, пока выручает только скорость. Дымка у земли расступается неохотно: вот промелькнула опушка рощицы, за ней — позиция артиллерийской батареи, а дальше вдруг открылись изрезанные траншеями колхозные поля.

Опасно снижаюсь. Мимо летят пулеметные очереди: тугие, как плотно свитые жгуты, — бьет наша счетверенная зенитная установка «Максим»!

Земля так близко, что оглянуться нет возможности. На секунду отвлечешься и все! Слева темной стеной высится лесной массив. Ныряю еще чуть ниже, но почти сразу приходится брать ручку на себя, — «МиГ» едва не цепляет днищем ветки кустарника, растущего по меже между полями!

Жду очередей, посланных вдогонку, но нет! По мне никто не стреляет! Набираю метров сто высоты и лишь тогда оглядываюсь. «Мессеры» отстали! Наши траншеи огрызаются вспышками винтовочного огня. На опушке леса пылает чадный костер. Похоже кого-то из преследователей сбили, либо фашист не справился с управлением на сверхмалых высотах.

Чувствую, как моя машина вибрирует, упрямо заваливаясь на одно крыло. Плоскости изрешечены. Движок пока тянет, но температура на пределе и продолжает расти. Вслед «МиГу» тянется шлейф топлива из пробитых баков и мутно-белые выбросы выкипающей охлаждающей жидкости.

Осторожно набираю еще немного высоты и разворачиваюсь на примеченные при взлете ориентиры. Аэродром недалеко за перелеском, километров пять-семь на восток. Вопросом, собьют ли меня при посадке, пока не задаюсь. У фашистов есть задание. Они должны сопровождать бомбардировщики. Если сяду, надо обязательно связаться с кем-то из командования, доложить, — такие мысли позволяют не думать о смерти.

Дотяну. Обязательно дотяну и сяду!

Волнует только одно — куда подевался Илья?

На посадку захожу по-фронтовому. Шасси не выпускаю до последнего момента. Выравниваю машину над полосой, быстро осматриваюсь, — «мессеров» нет.

Щелкаю переключателем, но в ответ лишь бессильно шипит перебитая пневматика.

Садиться на брюхо опасно. Дергаю ручки тросиков аварийного выпуска. Сработало! Стойки вышли под собственным весом!

Касание! Тормоза не реагируют. Пневмосистема полностью отказала. Тяги руля направления перебиты и в какой-то момент самолет резко уводит в сторону, — крыло чиркнуло о землю и, похоже, подломилось. Двигатель заглох.

Ко мне бегут техники. Со стороны КП едет легковая машина. Откуда она здесь взялась? Я почти ничего не соображаю, кроме того, что жив и сел.

Старшина Потапов взобрался на крыло, с трудом сдвинул простреленный во многих местах фонарь. Ни слова не говоря он расстегнул привязные ремни, схватил меня и с силой выдернул из кабины.

Как оказалось на полосе вспыхнуло выливающееся из пробитых баков топливо, а я этого даже не заметил, настолько оглушающей, нечеловеческой оказалась усталость, навалившаяся сразу после посадки. Не представлял, что такое вообще возможно. Ты вроде бы жив, цел, находишься в сознании, но как будто не в себе…

Я присел на землю подле пустующего капонира.

Техники забрасывают песком горящие лужицы. Мой «МиГ» похож на раненную птицу. Уже понемногу начинают сгущаться сумерки и его темный силуэт резко выделяется на фоне красок заката. Обшивка крыльев зияет дырами. Одна из стоек шасси подломилась при посадке.

Близко урчит автомобильный мотор. Чей-то резкий голос долетает до моего слуха, но жесткие, рубленные фразы текут мимо сознания:

— Угробили две машины, никого не сбив! — голос раздается где-то неподалеку. — Это как понимать⁈

— Я лично наблюдал за воздушным боем, товарищ батальонный комиссар! Летчики действовали грамотно и решительно! — так же резко ответил второй голос. — В результате атаки два фашистских бомбардировщика столкнулись в воздухе, еще два повреждены обломками и вынужденно ушли на запад! Зенитным огнем сбит один «мессершмитт», и еще один тоже был вынужден уйти на свой аэродром, получив повреждения от винтовочного огня!

— Знаю! Видел! Пехота постаралась! Но в чем победа⁈ Налет не сорвали! Что же мне прикажешь доложить? Наши летчики отличились или немецкие летать не умеют⁈

Лиц я не вижу. После перегрузок перед глазами все еще плавает непонятная муть.

Надо бы подойти, представиться, доложить о бое, но совершенно нет сил. Словно из меня стержень выдернули. Никогда не испытывал ничего подобного.

— Товарищ батальонный комиссар, вдвоем атаковать такую армаду, разбить построения, навязать свои условия боя, увлечь истребители прикрытия к земле под зенитный огонь, — это не просто смелость! Героизм!

— Ладно. Нашелся заступник! Мне нужны победы наших летчиков, понял⁈

— Так точно!

— Вот и работай! Людей я тебе выделил. Приведи аэродром в порядок! К утру доложишь сколько машин в строю!

Хлопнула дверка машины, а вскоре гул мотора начал удаляться.

Я с трудом встал, отряхнул прилипшие к форме пожухлые травинки. Свинцовое безразличие медленно отпустило. Смысл только что услышанного достучался до сознания, вызвав недоумение и злость.

Из сумерек в круг неровного света от продолжавшей гореть лужи топлива, шагнул незнакомый капитан. Высокий сухощавый, я бы даже сказал: тощий.

— Докладывай! — обронил он.

— Младший лейтенант Скворцов! Вдвоем с младшим лейтенантом Захаровым вылетели на патрулирование линии фронта. Заметили бомбардировщики и перехватили. Потерял ведомого из вида при атаке, — ответил я.

Больше мне добавить нечего.

— Где капитан Нестеров?

— Погиб при штурмовке немецкого аэродрома.

— Кто приказал вылететь на патрулирование?

— Никто. Сами решили. Днем перехватили девятку «Юнкерсов». Сбили двух «лаптежников»[3] и одного «мессера» прикрытия. Пехота подтвердит.

— Да уже наслышан, — он вдруг запросто протянул мне руку. — Капитан Земцов. Николай Иванович. Твой новый командир.

— Товарищ капитан, что с Захаровым⁈ — не выдержал я, пожав его ладонь.

— Жив твой Захаров. Пошел на вынужденную в поле, сел «на брюхо». Движок у него отказал. Видимо слишком резко дал газ — наверняка до форсажа.

— А как же регулятор постоянных оборотов? — машинально удивился я. — Он же автоматически регулирует шаг винта и предохраняет двигатель от перераскрутки![4]

— Может что заклинило, — пожал печами Земцов. — Подробностей не знаю. Техники разберутся. Сейчас батальон аэродромного обслуживания подтянется. Бойцов я в него набрал из окруженцев. Неопытные, но других нет. Еще нам две полуторки выделили. Вот одну из них за «МиГом» Захарова и отправим. Главное самолет поднять и поставить на шасси. Затем за хвост его, на жесткую сцепку и буксиром сюда, — он жестом подозвал старшину Потапова что-то ему сказал и снова обернулся ко мне: — Пойдем в штаб, обстоятельно все доложишь.

Уже стемнело. На западе то и дело вспыхивают зарницы. Оттуда доносится рокот. Изредка взлетают осветительные ракеты.

В штабной палатке мне довелось представиться пожилому старшему лейтенанту.

— Иверзев. Прохор Иваныч. Начальник штаба, — выслушав меня, в свою очередь отрекомендовался он.

Начштаба чем-то напомнил мне учителя начальных классов в школе. Хотя, кто его знает. Может ошибаюсь. Усталый вид, возраст и интеллигентная внешность еще ни о чем не говорят, но откровенно «стремные» вопросы мне не хочется оставлять на завтра. Лучше решить все сразу.

Я полез в нагрудный карман, достал и протянул ему удостоверение.

— Новое нужно.

— Дай взгляну, — он развернул, посмотрел, хмыкнул, затем поморщился, заметив покоробленную фотографию: — Скворцов, ну разве можно так с документами обращаться?

— А я виноват? Чуть сам не сгорел!

— Да ладно тебе, Прохор Иванович, — неожиданно вступился за меня Земцов. — Окруженцев вообще под честное благородное в штат зачислять придется, со слов, так сказать! У штабного писаря я видел «ФЭД»[5]. Реактивы для проявки на аэродроме наверняка найдутся, хотя бы от фотопулеметов[6]. — он склонился к начальнику штаба и что-то тихо добавил.

Иверзев спорить не стал, но буркнул:

— Документы беречь надо.

Я счел за благо промолчать. Снова неожиданно накрыла усталость. На миг даже все поплыло перед глазами.