Андрей Ларин – Собрание малой прозы (страница 4)
«Даже не знаю, зачем начинаю писать о своей жизни. Возможно, это будет последним очищением, которое сподвигнет меня на что-то действительно великое и необходимое. Совсем недавно я вспомнил всё. Это внезапно навалилось на меня, и я долго не мог поверить, что теперь у меня есть настоящее прошлое. И возможно, только боязнь всё снова забыть толкает меня сесть за перо.
…В институт я поступил довольно легко. Прошёл несколько экзаменов и финальное собеседование, которое должно было дать полное представление абитуриенту, что его ожидает в ближайшие пять лет. Перед сдачей документов, не полностью определившись на кафедре психологии, куда податься – в клиническую психологию или в общую, я встретил человека, с которым в дальнейшем очень подружился, осознав после первой же беседы общность наших взглядов на жизнь и мир в целом. Звали его Николай Васильевич Краумпф. Коля в то время представлял собой субтильного юношу со всклокоченными волосами и пронзительным горящим взглядом, который, казалось, может выведать у тебя всю подноготную. Такой взгляд я встретил только однажды ― у следователя, когда ожидал слушания одного гражданского дела, где выступал свидетелем. Так вот, учились мы с Николаем без особых трудностей и перемахнули, почти незаметно для самих себя, экватор, то бишь два с половиной года. На третьем курсе нас понесло. Мы организовали газету, броско назвав её "Препарация истины", и тайно выпускали под вымышленными именами, где излагали наши теоретические разработки по улучшению психологической атмосферы общества. Помимо психогигиены, нас ещё интересовали вопросы психоанализа как возможности операционного воздействия, педагогики как института поэтапного формирования личности и, собственно, все возможные методы духовного роста, в которых мы видели самые эффективные меры по борьбе со злом. Не буду распространяться о том, что мы подразумевали под понятием "зло", – каждый, кто захочет об этом узнать, может обратиться в архивы института и всё прочесть. К нам в то время присоединилось немалое количество интересных людей, которые писали статьи и вели различного рода изыскания. Почти всю вторую половину третьего и весь четвёртый курс мы были заняты опытами над собой и газетой. Мы пробовали грибы после экспедиции на Алтай, где один шаман научил нас камланию, углядев в Николае сильного колдуна, способного управлять погодой. Но всевозможные травы, снадобья и прочее оставляли после себя какой-то нехороший осадок, от которого долго приходилось избавляться. Что-то было во всём этом нечистое, неправильное, искусственное, что ли. Не было сильного естественного прорыва, который мог перевернуть наши устои и дать нам истину. И в конце концов мы отказались от всего этого и решили искать святых людей, чтобы у них прямо спросить обо всём, что нас интересовало. Но таковых, увы, не нашлось. Мы излазили все близлежащие монастыри в поисках старцев, но попадались в основном среди братии чёрного монашества люди усталые, говорившие общие фразы и, видимо, сами находившиеся в поисках ответов на свои вопросы. Был, правда, один монах, древний, как печная труба, весь седой такой, белый-белый. Мы застали его посреди двора, который он подметал. Монах нас выслушал, разулыбался и пригласил к себе в келью. Мы пробыли с ним почти четыре часа, и всё это время он только улыбался и крестил нас. Но было в этой встрече что-то настоящее, что заставило нас в дальнейшем прервать поиски и обратиться к себе.
Прошёл ещё один год. Мы успешно окончили институт и находились в совершенной растерянности по поводу будущего. Коля после долгих мыканий наконец устроился работать в МЧС, а я поступил в аспирантуру и засел за диссертацию. Так прошло почти три года. Мы изредка виделись и тогда подолгу разговаривали, но и он, и я понимали, что всё это пустое, поэтому мы решили больше не встречаться. Не помню точно, когда я вновь с ним столкнулся. По-моему, уже прошла весна и настало очередное холодное лето, которое заставляет думать о вечном больше, чем все книги Шекспира, но это не совсем важно. Возвращался я тогда, как обычно, закоулками, срезая и торопясь как можно быстрее попасть домой, и наткнулся на свалку от ближайшей больницы, которая перегородила мне путь и сбила с какой-то мысли. Сначала я попытался обойти, но это оказалось невозможным. Потом я забрался на самый верх, чтобы победоносно, как Суворов, перебраться поверху, и вот тут-то я и заметил её или его – не знаю, как лучше написать. В общем, это, насколько понимаю, было устройство для жёсткой фиксации тела в заданном положении. Оно представляло собой небольшую кровать со струбцинами и держателями различных видов по всей её площади. Она валялась (пусть уж будет она, всё же на кровать это было похоже больше всего) почти новая, хромированные элементы поблёскивали в свете фонарей, и в целом я не заметил нигде ржавчины. Зачем она была нужна в больнице и почему её всё-таки выкинули, оставалось загадкой. В этот момент я как-то сразу вспомнил Колю и подумал, что ему она непременно пригодится. Однажды мы долго спорили о йогических асанах и пришли к тому, что, наверное, для духовного продвижения можно найти какое-то особое положение тела, которое этому поспособствует. Ведь что внизу, то и наверху. Только для каждого отдельного человека придётся по-разному точно позиционировать все части тела. Придя домой, я дозвонился до Коли, в общих чертах обрисовал положение, и мы вдвоём притащили эту штуковину в подвал его рабочего корпуса. Коля тогда как-то сбоку уселся на неё и сказал: "Ты знаешь, а я ведь сделал даже кое-какие наработки в этом направлении… Год назад я получил энцефалограммы йогов в состоянии полной прострации, и к тому же у меня есть вся аппаратура, для того чтобы снимать импульсы по всему телу и подгонять их под заданные значения, регулируя положение тела… Хочешь, мы с тобой проведём этот эксперимент?" Я замялся, не зная, что ответить, и взял отсрочку. Дома же всю ночь промаялся сомнениями и под утро решил: будь что будет, пусть Коля поколдует надо мной несколько часов на этой кровати, а может, что-нибудь и выйдет. В худшем случае он всё равно сможет меня реабилитировать, может, конечно, не полностью и на это уйдёт много времени, но всё же будь что будет.
На следующей неделе на работе я взял отпуск за свой счёт и отправился к Николаю. Приготовления перед "погружением" были основательными. Я сдал анализы, прошёл несколько тестов, курс растяжки и специализированного массажа. Затем было собеседование с несколькими специалистами, после чего мы с Николаем пошли обедать в местную столовую, и после обеда, спустя час, планировался старт нашего мероприятия. К тому времени я даже стал немного волноваться, но когда лёг и меня зафиксировали, я почему-то расслабился. То ли устал от длительных приготовлений, то ли предчувствовал благополучный исход – даже не знаю. Поза моя представляла собой кокон из конечностей, внутри которого помещалась голова. Такое положение стало возможным после нескольких часов постепенного стягивания струбцин, аккуратно державших моё тело. Когда я был уже совершенно скрючен, Коля нацепил на меня множество датчиков и стал, глядя на прибор, крутить, ослабляя или, наоборот, напрягая мои мышцы, рукоятки струбцин, постоянно сверяясь с тем, что он получил год назад из Индии. Иногда у меня кружилась голова или пересыхало во рту, тогда я просил его пить или сообщал о недомогании. Так прошло невесть сколько времени. И в очередной раз, попросив его дать мне попить, я "поплыл", то есть это больше всего напоминало свободное течение по горизонтали. И всё… Потом каким-то чудом я очутился в этом городке, где провёл много светлых и спокойных дней».
Чааша
Вы когда-нибудь видели, как в небе среди бела дня возникает большая трещина размером с двадцатиэтажный дом? Как она пытается схлопнуться, исчезнуть, вернуть всё как было, но лишь слегка дрожит, затрагивая обвислые облака и верхушки деревьев? Бывает это крайне редко и длится всего несколько секунд, за которые не успеваешь рассмотреть, что скрывается внутри трещины. Затем наступает несколько мгновений абсолютной тишины, от которой слух выворачивается наизнанку, но многим кажется, будто у них заложило уши. Небо вновь обретает привычный вид, и всё остаётся так до следующего прорыва, который никогда не завершится полностью.
Как-то я гулял по стихийному рынку на окраине города. Здесь на газетных страницах и старых выцветших простынях опрятные бабульки и подвыпившие дедки продавали разномастные вещи, найденные в сараях, кладовках и ещё неведомо где. Там я и заприметил чашу с затейливыми письменами или узорами, покрывающими её внешнюю и внутреннюю стенки. Намеренно, чтобы цена не выросла в несколько раз, я небрежно оглядел товар и как бы нехотя спросил цену. Древний дедуля, словно вылепленный из глины, проскрипел в ответ что-то нечленораздельное, поэтому пришлось наклониться и повторить вопрос.
– Ты бы лучше о другом спросил, парнишек. Стоит-то она немного, как раз столько у тебя в кармане и наберётся…
– А что спросить-то?
– Что-что? Уже поздно, опоздал ты с вопросом. Всё поменялось – бери уже да не мозоль мне глаза.