Андрей Ларин – Собрание малой прозы (страница 3)

Хобот подошёл к ней ближе и поцеловал. Он жадно прильнул губами, как будто хотел напиться, и неожиданно почувствовал вкус металла. Их зубы встретились и вцепились друг в друга, боясь продолжения. Вместе с этим долгим поцелуем он погрузился в копну её чудных волос, которым удалось его полностью одурманить. Сколько это продолжалось, Санечка не помнил, очнулся он только тогда, когда она оттолкнула его. Подняв глаза, он увидел, как она улыбается. Её боковые зубы, идущие сразу за клыками, поблёскивали металлом. И в этот же момент Хобот понял, что она – ведьма, но ещё не проявившая себя, и что убить ведьму может только человек, в которого она влюблена. И наоборот: человек, который полюбит ведьму, обречёт себя на погибель.

Вся одежда Санечки теперь была в её волосах, а он покрылся густой шерстью. Вдруг откуда-то появились люди и, проходя мимо, стали выдирать из него волоски. Санечка понимал, что каждый, кто возьмёт его волос, станет каким-то образом властвовать над ним, станет сильнее его, как будто вместе с этими шерстинками от него уходила его свобода.

– Теперь ты наш, Хобот, теперь ты точно наш… На этот раз никуда не ускользнёшь…

Голоса неслись отовсюду, они впивались в него и не давали свободно вдохнуть, Санечка заёрзал во сне и наконец проснулся. День ворвался к нему пыльными порывами ветра и пронзительно ярким солнцем, осветившим его ботинки на толстой перекошенной подошве. Он встал, порылся по углам и нашёл стальной котелок, весь покрытый чёрной бархатной сажей. Ему очень хотелось есть, желудок как будто сворачивался в спираль, издавая при этом смешные хлюпающие звуки, и в горле всё пересохло и стало оловянным.

Хобот, обняв свою находку, отправился в город. Оказалось, что дорога, по которой он шёл прошлым вечером, выходила к другому району, где низкие домишки стояли вперемежку с высокими безликими параллелепипедами из бетона и кирпича, грозно отражавшими красный восход. Выставив вперёд котёл, Санечка медленно шёл прямо, оглядываясь и пристально осматривая дома и встречных. Двое мальчишек подошли к нему и заглянули внутрь котелка.

– Давай! – толкнул один другого, и тот, погрузив в портфель руку, вытащил свёрток и аккуратно положил на дно.

Второй достал из кармана несколько монет и конфеты в потрёпанной обёртке и тоже опустил в котёл. Санечка смотрел на них и, тихо улыбаясь, качал головой, как бы благодаря за подношение.

Походив немного между домами, он повернул назад. Когда дошёл до последнего строения, его нагнала девочка с большим белым бантом. Она потянула его за пыльный пиджак и отдала пластиковую бутылку, наполненную сверкающей на солнце прозрачной водой. Хобот и её одарил своей светлой улыбкой, затем, погладив по голове, отправился дальше. Теперь так начинался каждый его день. Жители поначалу чурались его, но после привыкли и стали складывать по очереди в определённом месте для него еду. Кто-то заметил, что при появлении Хобота всё как бы замирает, становится плавным и спокойным, как будто все получают то, чего хотели, и в сердцах пропадают всякая забота и беспокойство. И уже через месяц никто не сомневался, что рядом с ними живёт святой. Блаженны нищие духом… Да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя…

Несколько мужчин, собравшись, отремонтировали старую трансформаторную будку, превратив её во вполне удобное для проживания помещение. Они тихо спрашивали Санечку о том, какие цвета тот предпочитает, а он, всё так же благодушно улыбаясь, гладил их головы и руки и соглашался на всё, что ему предлагали. В итоге получился ослепительно белый дом с двумя большими окнами и ярко-красной крышей. Внутри стены были выкрашены оранжевой краской, которая неравномерно покрывала штукатурку и образовывала на ней причудливые узоры. Возле одного из окон поставили старую, но целую деревянную кровать, а возле второго – небольшой стол и стул с витиеватыми ножками. Санечка долго благодарил и не хотел отпускать отцов семейств, всё усаживал их на кровать и говорил им непонятные слова, в которых чувствовался какой-то особый аромат, какой-то до сих пор неведомый вкус. Рядом с ним они отдыхали, им и правда не хотелось уходить, хотелось сидеть так, слушая его странно притягательные речи. Однако спустя полтора часа приличие взяло вверх, и они, собравшись, молча удалились.

Через несколько дней под его окнами столпились какие-то странные люди. Одеты они были в длинные, до колен, рубахи, подпоясанные красными поясами. Со всклокоченными волосами, они озадаченно, молча ждали его выхода. Хобот вышел и пригласил их в дом, но они, потоптавшись, остались на месте. И только попросили разрешения остаться возле него.

– Мы, отец, видишь ли, люди старые, в лесах живущие… Скопцы мы… Бога ищем, стараемся пребывать в чистоте и святости… услышали о тебе… и решили подле тебя дальше жить, если не прогонишь…

Хобот стоял и улыбался:

– Так если решили, то оставайтесь, не могу ничего поперёк вашего сказать я.

Скопцы, довольно переглянувшись, поклонились ему и стали разбивать свой лагерь. Их было семь человек. Все выглядели почти одинаково: длинные бороды, вытянутые лица с глубоко посаженными глазами небесно-голубого цвета и крючковатые носы. Только у одного лицо было широким, почти круглым, с прямым римским носом.

Шли месяцы, всё вокруг преобразилось. Район, близ которого обитал Санечка, стал самым спокойным местом в городе. На пустыре, где раньше располагались следы начавшейся стройки и несколько мусорных куч, жители разбили сад, насадив беспорядочное множество кустов и деревьев всевозможных видов. За какой-то месяц восстановили старую покосившуюся церковь, из середины которой рос большой ветвистый тополь. Стены её выкрасили в ослепительно белый цвет, а маковки куполов теперь каждое утро отражали восход своими золотыми зеркалами. Дерево оставили расти, только облагородили разорвавшуюся вокруг ствола крышу. Местные приводили к Санечке своих больных детей, родителей, знакомых, и он неведомо как помогал им. Многие просто приходили к нему, чтобы посидеть рядом и забыть на время о заботах и тяготах. Казалось, что всё становится таким, каким и должно быть: спокойным, основательным, разумным, человечным.

Спустя полгода Санечка стал меньше выходить из своей трансформаторной будки, меньше общаться с окружавшими его скопцами и приходившими жителями. А ещё через два месяца он попросил не заходить к нему и не беспокоить до тех пор, пока он сам не выйдет. Хобот ушёл в глубокое забытьё, забравшись с ногами на кровать и укутавшись в тёплое одеяло. Сначала он просто смотрел через щель между шторами, а потом что-то сильное захватило его и унесло в неизвестное, где он не мог осознавать себя, не мог что-либо совершать. Там была другая жизнь, лишённая привычных понятий; Хоботу казалось, что там вообще нет никаких понятий, что они могут появиться только тогда, когда он вернётся и станет вспоминать прожитое.

В забытьи ему открылось, что то, что принимается нами за реальность, – это только пустота. И что пустота – это длинное повествование, замыкающееся само на себе. Что бесчисленное множество миров – это только разные аспекты этой истории, разные её стороны, которые тем не менее переплетены друг с другом и немыслимы одна без другой. И что только разум каждого в ответе за то, что тот видит, и при исчезновении этого разума умирает это уникальное представление. И что нечто непомерно великое мыслит себя умами всех прочих, и от этого происходит всякое движение, всякая вещь и всякое чувствование. Хобот там много что понял, но, очнувшись, всё свёл к одной формуле, которая его сначала забавляла, а потом стала давить на грудь, отягощая каждое его движение. Формула заключалась в прямой зависимости жизни от того, как к ней относятся, и, как следствие из этого, Санечка вывел, что сознание заканчивается там, где начинается равностность.

Но спустя какое-то время ему стало очень легко. Он настолько глубоко принял идею пустоты, что временами сам для себя пропадал в небытии и возвращался обратно крайне неохотно и только для того, чтобы кому-то помочь. Санечке теперь всё было прозрачно и хотелось уйти навсегда в тот воздушный белый город, в котором нет тягот реального мира, а есть только всё, содержащее чувство любви, объединяющее со всем безвозвратно. Теперь ему постоянно слышались голоса, он говорил о них как об ангельских сообщениях, хотя сам прекрасно понимал, что все они принадлежат ему.

В тот день, кажется, в марте его видели живым последний раз. Хобот вышел из будки, по своему обыкновению, очень рано, попросил одного из старцев побрить себя наголо и даже обрил брови и состриг все ресницы. Лицо Санечки, как всегда, улыбалось неведомо чему, и он, сняв с себя все одежды, пошёл медленно в сторону леса, туда, где возле искусственного озера возвышался огромный серый мегалит. Его кто-то спросил, куда он пошёл, а он так загадочно улыбнулся и ответил, что зовут его, давно уже зовут, а он всё никак не решался, да вот время подошло и надо выдвигаться, пора уже… Нашли его тело те же старцы-скопцы спустя сутки. Никто за ним тогда идти не решился: Санечка всегда говорил мягко, но очень убедительно, и в этой последней беседе никто не усомнился в том, что он должен идти один. Милиция долго разбиралась, писались показания, но что произошло, то произошло. Нагое тело Санечки Хобота лежало в тени гигантского камня, похожего с одной из сторон на большую человеческую кисть. Безжизненная бледность так резко выделялась, что казалось, тело парит в воздухе. На лице застыла всё та же неземная улыбка, которая так многих утешала. В правой руке он сжимал клочок материи, которую при досмотре не могли ни с чем связать, и самое важное: в его будке на столе обнаружили рукопись. Он создал её за несколько недель до случившегося и описал в ней своё прошлое, которое ему открылось, видимо, незадолго до кончины. Вот она: