Андрей Ларин – Собрание малой прозы (страница 2)

– А Степаныч тоже с вами жил?

– Да, он в соседнем дворе жил, а потом мы с ним вдвоём в Рязань и перебрались. Нас тогда Колька позвал на станкостроительный завод работать – вот мы, покумекав, и решили перебраться. Зарплата больше, и город поприятней.

– Так что там дальше с Маяком было?

– А! Дальше вот что случилось. Петька Маяк днём-то всё с мамкой был в Доме культуры. Он ей вёдра таскал и вообще, как мог помогал. И заприметила его там жена первого секретаря обкома. Он тогда частенько у нас появлялся всем семейством, так как дружил с директором нашего завода Анатолием Карповичем Полищуком. Ух, Полищук хороший был директор, справедливый, столько споров уладил за свою жизнь, работников не обижал, как мог всем помогал, упокой Бог его душу. Жена этого первого секретаря женщина была видная, мужики заглядывались на неё, да что толку – не их полёта птица, да и замужем. Звали её Пелагией. И вот эта Пелагия запала на Петьку Маяка. А он после воскрешения своего ещё красивее стал – прям икона, а не человек. Статный, осанистый. Тогда многие заметили, что он переменился, но вот толком говорить-таки и не научился. «Ма!» да «Ма!» – как всё было до того, всё так и осталось. Стала Пелагия сама, одна, приезжать, чтобы с ним побыть. Привозила ему подарки разные, приодела его поприличней, Дарье деньгами помогала. Не знаю почему, но муж её не ревновал – видимо, расценивал это как блажь жены. И дошло всё до того, что, переговорив с матерью, Пелагия забрала его к себе в дом в качестве прислуги.

А дальше я знаю всё со слов их кухарки Таськи Горемыкиной. Она после этой всей истории тогда ушла оттуда и с нами по соседству жить стала. Вот что Таська поведала; она тогда это всем, кто слушать хотел, рассказывала, её за это и угощали, и выпить давали. Привезли, значит, Петьку Маяка к ним в дом и даже выделили отдельную комнату. Муж Пелагии, Дементий Прокофьевич, что первым секретарём обкома был, в то время уже в возрасте находился. На все причуды жены сквозь пальцы смотрел. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы спокойно было… А Петька Маяк у неё как собачонка стал – ходил по дому в халате шёлковом, питался всякими вкусностями и всё прочее в таком духе. А вот по ночам он неизменно уходил. Пелагия за ним всё время следовала и, видимо, прониклась тем, что там происходило. Наверно, ей что-то тоже открылось – то, что и Петьке. Так и жили они. Днём любуются, а по ночам в лесу пропадают.

Но вот однажды случилась беда. Рассорились они меж собой отчего-то, и он её укокошил, а потом, как Таська говорила, – съел. Тогда весь дом переполошился. Дементий Прокофьевич утром застал в комнате Пелагии Петьку Маяка, всего в крови перепачканного, и оттого инфаркт его хватил, и прожил после него он совсем недолго. Понятное дело: следователи понаехали, милиция, врачи. Да что толку – полоумный, он и есть полоумный. Заперли его в психбольнице, и делу конец.

Прошло, наверно, полгода с того момента, как его упекли, или поболее того, но он внезапно объявился у нас и стал опять с мамкой жить, как и прежде. Понятное дело, никто его милиции не сдал. Все, конечно, его опасались и сторонились, но он плохого ничего не чинил и был спокоен, как будто ничего и не было.

Мы тогда прожили ещё с месяц там, а потом в Рязань перебрались. У нас в Сартопольске никого не было из родных, а вот Степаныч туда в отпуск ездил. Вот на днях я только и узнал от него, что место, где мы жили, было затоплено, всех экстренно переселили в близлежащее село Сизые Пески, а Петька Маяк исчез. Степаныч рассказывал, что люди говорили: мол, видели его во время того наводнения. Что стоял он посреди какого-то острова, руками махал и светился, а потом его не стало. То ли водой смыло, то ли ещё что приключилось. Некоторые Степанычу говорили, что его, то есть Петьку Маяка, забрал какой-то корабль, а может, и привиделось просто. Ну какие могут быть корабли в Сартопольске…

Вот такой рассказ. Не знаю, зачем его поведал, но что-то в нём есть такое неуловимо-притягательное, что-то такое, что заставило меня это проявить. Пусть теперь это будет обнародовано, и, может быть, те миры, которые видел Петруша, станут видны кому-то ещё.

ХОБОТ

Хобот о себе ничего не помнил. Он не помнил ни как попал в этот городок на окраине мира, никто он. Даже то, что его зовут Санечкой, он смог узнать только из изрядно потрёпанного паспорта, где рядом с перекошенным и глупо улыбающимся лицом было написано: «Санечка Хобот» и прочее, что обычно пишут в подобных документах. Также из паспорта он узнал, что ему было сорок три года и что родился он в селе Сизые Пески; остальные страницы были неаккуратно выдраны. Теперь его положение было не слишком привлекательным, сознание тщетно пыталось приспособиться к новым условиям, зацепиться за что-то знакомое и обрести то, что принято называть понятным. Сейчас Санечка выглядел, по сравнению со своей прошлой фотографией, весьма худым и уставшим. Его взгляд был наполнен безжизненностью, какой-то ненормальной заторможенностью и полностью обращён внутрь себя.

Поёжившись от наступающих сумерек, Хобот решил отправиться наугад по неприметной тропинке, идущей в сторону заросшего лесопарка. И почему говорят, что дороги и тропы куда-то ведут? Они уже давно там, куда ведут, и там, где находится идущий, они одновременно вбирают в себя все пространственные точки, которые кому-то предстоит пройти. Дорога – это константа на безбородом лице бесконечности.

Шёл он долго. Солнце село почти внезапно, и плотная мгла окутала всё пространство от земли с чахлой травой до тёмно-синего неба с едва заметными огоньками звёзд. Хобот ступал осторожно, боясь побеспокоить уснувший мир, и оттого шаги его были неуклюжими. Через какое-то время он потерял паспорт, а вместе с ним и связь с прошлым, где он мог на кого-то опереться. Где он, возможно, был кому-то нужен. Где всё имело тот житейский смысл, который не выказывает себя до тех пор, пока не напьёшься до чёртиков. Санечка очень ясно понимал, что после сегодняшнего сна от него уйдут все прошлые воспоминания, уйдут навсегда.

Наконец, когда ноги устали спотыкаться о сухие ветки, устилавшие почти весь его путь, Санечка заметил слева от дороги за большим кустом сирени крышу какого-то здания. Он лениво обошёл куст с пышной кроной и обнаружил заброшенную трансформаторную будку с настежь распахнутой дверью. Сон одолевал его, и глаза уже смотрели на всё через узенькую щёлку меж веками, а потому Хобот, совсем не думая, зашёл внутрь и, отыскав сухой угол, улёгся и уснул. Однако сон не принёс ему вожделенного спокойствия, потому как вместо пасторальных сюжетов, в которых обычно Санечка пребывал ночью, он очутился в странном многоэтажном здании с бесчисленными коридорами и лестницами, ведущими в различные направления. Судя по сновидению, это было учебное заведение, где он когда-то учился довольно долго. Немногочисленные люди, которых он встречал на своём пути, выглядели либо угрюмо, либо экзальтированно, как будто другие эмоции в этом заведении были запрещены. Хобот почему-то, в отличие от прочих, шёл в противоположном направлении, не имея при этом какой-то конкретной цели. Вдруг после короткого мычания, раздавшегося откуда-то снизу, все ринулись по аудиториям, редкие двери которых выделялись на фоне стен только наличием ручек. И в то же время стало темно, как будто разбился невидимый источник света, до этого момента освещавший коридоры. Хобот почему-то обрадовался случившемуся и побежал вперёд, выставив руку, чтобы в темноте не столкнуться со стеной. Пробежав несколько метров, Санечка скорее почувствовал, чем увидел силуэт девушки, неспешно идущей в одном с ним направлении. Он схватил её за руку, увлекая за собой, чему, впрочем, она и не сопротивлялась. Санечка не видел ни её лица, ни тёмных длинных одежд, которые развевались за ней, словно языки чёрного пламени. Он был полностью упоён этим бегом, который с каждым шагом становился для него чем-то бо́льшим. Невероятный восторг от бега перешёл в отупляющую эйфорию и грозил вылиться во что-то страшное, может быть, даже в смерть. И тогда, чтобы избежать этого, он обратился к своей спутнице:

– Выстави руку вперёд как я, чтобы не разбиться! – Мне этого не нужно, я и так всё вижу…

Хобот резко остановился. Он и сам понял, что вокруг не абсолютно темно, и даже начал различать её контуры. Ещё через мгновение стало проясняться и другое. Санечка увидел, что стоит на площадке, выложенной зелёной и грязно-жёлтой плиткой. Пролёт был пронизан несколькими крупными дырами. Подняв голову, он увидел её озадаченное лицо. Оно не было красивым и, если долго в него всматриваться, вызывало какую-то нехорошую оторопь. Тем не менее оно притягивало, завораживало, заставляло смотреть. Узкие скулы и трапециевидный подбородок резко очерчивали низ лица, а пухлые губы как будто едва сдерживали усмешку. Высокий лоб, сильно сплюснутый с боков, был обрамлён пепельно-русыми волосами, взбитыми в какую-то неимоверную причёску. Тонкое тело было облачено в чёрный балахон. Но поразительней всего был её взгляд, как бы смотрящий сквозь него. Он сковывал, подавлял, говоря о превосходстве своей хозяйки над всеми, и в то же время был каким-то равнодушным и пустым.