Андрей Ларин – Собрание малой прозы (страница 6)

Денег я не просил, но русская потребность никому не быть должным обогатила меня чрезмерно. Мне даже пришлось организовать что-то вроде богадельни, где принимали всех, кому негде было жить и нечего есть. Люди ехали ко мне со всей России. За год беспрерывной работы во мне накопилось столько скверны и усталости, что захотелось уйти в тайгу и какое-то время побыть наедине с чистотой и покоем. И вот в последний день приёма, когда я почти собрался уйти в Лес на неопределённый срок, пришла Она… Не знаю, была ли она больна. В последние месяцы люди стали для меня прозрачными сосудами, в которых я без особого труда видел их явные и тайные страсти. В ней всё было лаконично и, я бы даже сказал, аккуратно. Всё выглядело приятным и простым, как порыв ветра жарким летним днём, дарующий долгожданную свежесть и покой. Тут же я понял, что никуда не уйду, по крайней мере в ближайшее время. Я останусь с ней, чтобы вдыхать её, успокаиваться и погружаться в такие глубины, из которых не хочется подниматься.

Она ни на что не жаловалась, но и объяснить, зачем и откуда пришла, тоже не могла. Из её невнятного лепета я разобрал только то, что она думает, будто с ней случилось нечто плохое, но не помнит, что и когда. Как добралась сюда, для неё тоже оставалось загадкой. Назвалась она Глашей и после долгого молчания (как мне показалось, получасового) попросилась остаться и вести хозяйство в моём доме. Я с радостью согласился и предложил ей посмотреть, где она может обустроить свой угол. Она долго ходила по дому и, вернувшись, сказала, что нашла в подвале комнатку с окошком, кроватью и небольшим столиком, где ей будет хорошо и комфортно. Я обещал ей, что, освободившись, обязательно спущусь и помогу прибраться.

Так мы прожили два года. Посетителей с каждым месяцем становилось всё меньше, и однажды настал день, когда никто не переступил порог моего дома. И на следующий день никого не было. Мы с Глашей выбрались на прогулку, и я ясно понял, что стал свободен. Медленно двигаясь вдоль улиц, она слегка касалась меня плечом и смотрела вперёд. Договорившись встретиться дома, она развернулась и зашагала в другую сторону. Я долго сидел на скамейке и ни о чём не думал. Когда начало темнеть, я отправился домой. Глаши всё ещё не было. На улице поднялся ветер, который принёс проливной дождь. Я собрался пойти с зонтом встречать её, но тут дверь отворилась и на порог вошли две промокшие девочки лет шести, а за ними и Глаша.

– Вот, извини, им некуда пойти, они, наверно, потерялись… Я была на окраине леса, когда начался дождь, и хотела пойти назад, но увидела их под деревом. Они, видимо, заблудились.

– Да, конечно, проходите, обсыхайте. Сначала чаю, прежде всего чаю!

Я завернул всех троих, промокших и озябших, в большие махровые полотенца, что нашлись в старом шкафу. Затем напоил их травяным отваром, собранным мной и Глашей в прошлом году. Так нас стало четверо. Девочки говорили мало, больше играли на старом расстроенном пианино или листали многочисленные книги, которые таскали с чердака или из подвала.

Жизнь наша была однообразной, немного скучной и благостно-спокойной. Мы часто гуляли вместе по лесу. Обойдя все тропинки и знакомые полянки, девочки стали подолгу оставаться дома, играя с чашей. Мы с Глашей начали замечать, что они иногда пропадали: сначала ненадолго, а позже и на несколько дней. Со мной девочки почти не говорили, а с Глашей иногда болтали, отгородившись локтями и узкими спинами.

Однажды Глаша подошла ко мне, приобняла сзади и долго стояла так – видимо, о чём-то задумавшись.

– Знаешь, Санечка, они, девочки, стали уходить в чашу…

– Как это?

– Они сказали, что просто входят в неё, как в дверь, и всё… А потом так же выходят, когда захотят.

– И что они там видят?

– Они сказали, что я сама увижу, когда зайду…

– И ты была там?

– Пока у меня не получается. Но девочки обещали помочь. Вот только не знаю, хочу я этого или нет…

Я повернулся и внимательно посмотрел на неё. Теперь она казалась мне старше, намного старше меня. Но это была не телесная старость, а какой-то большой опыт множества прожитых жизней, что прослеживался во взгляде и медленных движениях.

В один из похожих друг на друга дней девочки вновь пропали, и мы сразу поняли, что они больше не вернутся, никогда. К вечеру Глаша совсем сникла – она шептала что-то неразборчивое себе под нос и тихонечко плакала. А на следующее утро я не нашёл и её.

К чаше я больше не притрагивался, то ли боясь потревожить дорогих сердцу людей, то ли обидевшись, что они не взяли меня с собой. Я потерял всё. Больше не хотелось ни есть, ни двигаться, ни смотреть, ни даже дышать. Я просто лежал на боку, поджав колени к груди, и пел себе колыбельные, стараясь уснуть, но сон тоже покинул меня. Не зная, сколько прошло дней, а может быть недель, но вышло так, что дом впустил Лёлю Горбуна. Он без труда вошёл и, увидев меня лежащим на полу, стал что-то говорить, но я не понимал его. Слова казались бессмысленными звуками. После долгой тирады его лицо исказилось от гнева, и он с выкатившимися от злобы глазами стал пинать меня в живот. Боли я не чувствовал и, как тряпичная кукла, отлетал от его тяжёлых ног всё ближе к стене. И тут он заметил на подоконнике её – блестящую чашу с ослепительно-белой колотушкой. Лёля рванулся к ней, но, зацепившись за меня, растянулся на полу, разбив себе лицо. Его руки всё-таки схватили чашу, но не удержали, и она с колокольным звоном упала и покатилась прямо на меня…

Вокруг была белая пустота. Вернее, это была просто пустота, но мне почему-то казалась белой. В ней было всё и ничего одновременно, и моё понимание себя было таким же пустым. Чтобы хоть что-то появилось, я создал небо. Оно было похоже на дряблый живот старой женщины, родившей всех героев этого мира. Затем я опустил взгляд вниз и дал этой женщине родить песок, что стал твёрдым полом моего дома. Потом я увидел стены, скользившие ввысь, с множеством окон, из которых выглядывали лица – бесчисленные лица моих пациентов.

Водопады счастья Хатшепсут

Собака с остервенением грызла грязную тряпку в лучах заходящего солнца, чьё огромное багровое тело неумолимо скрывалось за высотками под шум автомобилей и мирный гул пешеходов.

Женщина, как обычно в это время, печально смотрела в окно, наблюдая происходящее за ним, и думала о чём-то своём.

– Светлана Игоревна! – прервал временное забытьё чей-то знакомый голос.

Она вздрогнула от неожиданности. Повисший в воздухе звук что-то в ней пробудил, и она вспомнила отца. Его мёртвое, расплывшееся в пьяной довольной гримасе лицо. Это произошло прямо у неё на глазах.

После очередного возлияния он сидел на перилах балкона и курил. Заметив Светку, стал ей приветственно махать и что-то восторженно кричать. Она махала в ответ и улыбалась. Затем – два нелепых взмаха руками, и отец перекинулся вниз. Как в замедленной съёмке, он падал так же, как сейчас садится солнце. Только у самого асфальта тело ускорилось и глухо ударилось о поверхность.

Светка подбежала, ещё не веря в случившееся, и увидела то самое лицо. Оно улыбалось, оно было счастливо. Под ним во все стороны растеклась бордовая лужа, такая же, как и солнце сейчас.

Девочка любила отца. Он – её, по-своему, как собака любит своего хозяина: фанатично, безусловно, ничего не требуя взамен. Но это продлилось недолго. Светке тогда было всего тринадцать лет. Ей очень шло её имя – Света. Светлая девочка с непропорционально большими, всегда влажными глазами, готовыми расплакаться. После смерти отца её мать замкнулась в себе и общалась с дочерью болезненно, напряжённо, как будто боялась, что и она так же внезапно исчезнет. И даже спустя много лет, когда Светка преобразилась в Светлану Игоревну, натужность в их отношениях всё равно осталась.

– Светлана Игоревна, вы закроете? – осторожно продолжил воплотившийся голос коллеги.

– Да, Ниночка. Идите.

– А вы почему не собираетесь?

– Скоро пойду, не беспокойтесь.

Нина, цокая каблуками, быстро выскользнула из кабинета и скрылась в темноте коридора. Светлана посидела ещё немного и, тихонько охнув, стала одеваться. В кармане брюк зазвенел телефон. Не с первого раза поймав его на гладкой подкладке, она ткнула пальцем в экран и приняла вызов.

– Да, мам?..

В ответ мать грудным голосом пожаловалась на погоду и стала перечислять всё то, что нужно купить в магазине.

– Хорошо, до встречи. Я уже вышла. Скоро буду на остановке.

Автобус, выплюнув из себя десяток человек, поглотил новых и, крякнув, тронулся дальше. Светлане удалось устроиться у окна. Со спины кто-то больно напирал, по ногам била чья-то сумка. Всё было как всегда: душно, неудобно. Одиноко.

Светлана любила тепло, поэтому в эту зиму, накопив за три года денег, побывала в Египте. Две долгожданные недели пронеслись быстро, точно сон. И теперь, когда появилось время, она смаковала свои воспоминания, полузакрыв глаза. Сейчас ей опять вспомнился экскурсовод Маиф – высокий красивый араб. В группе было три молодые пары, все остальные – женщины бальзаковского возраста. За совместно проведённое с ними время Светлана так ни с кем и не сдружилась. Она держалась особняком, не очень внимательно слушая долгие рассказы Маифа. Было видно, что экскурсовод избалован вниманием женщин, а потому ведёт себя высокомерно. Отвечая на вопросы, он всегда выжидал, когда слушатели замолчат, и только после начинал вещать на смешном русском, коверкая слова и, где не надо, смягчая согласные. Несмотря на это, кажется, все женщины в группе были тайно в него влюблены. Точёный профиль Маифа полностью походил на описание Мефистофеля. Светлана тоже любовалась им. Он даже несколько раз приснился ей.