Андрей Ланиус – Наследники Гефеста (страница 4)

Но странное дело: уже к вечеру он занервничал. Что-то здесь не так. С ужасающей ясностью Жихарев понял, что стоит Ерошкину выйти из больницы, как легенда про падение с обрыва лопнет. Пока он отлеживается на койке, его нервы щадят, но потом …Даже если он уговорит Ерошкина молчать – это не поможет, потому что постепенно того все равно раскрутят, из него выпотрошат все до мельчайших подробностей. Ну, не умеет хитрить этот недотепа , не дал ему бог житейской сетки. И что самое страшное – ему поверят …

Жихарев боялся думать, что случится тогда. Вставало нечто темное, неизбежное. Иной раз он втягивался в работу и вкалывал на просеке наравне с другими, но вдруг цепенел : казалось, кто-то сильный, грозный, всезнающий подошел сзади и смотрит насмешливо , чтобы через секунду грозно рявкнуть : «Ага! Знает кошка, чье сало съела!» . Иногда он внезапно просыпался среди ночи, будто от толчка , и долго лежал с открытыми глазами и все ему казалось , что вот сейчас распахнется дверь, войдет некто в мокром брезентовом плаще до пят и скажет суровым голосом , уперев в него, Жихарева , палец : « Ага! Признайся, лучше по-хорошему!» Утром , подходя к участку , он долго собирался с силами, прежде чем войти в прорабку , а войдя , сразу же молниеносным взглядом окидывал товарищей – не хмурит ли кто бровей , не готовится бросить неотвратимое : «Ага!».

Он бы бросил все и удрал , но как же удирать без трудовой , как оставить Веру , ее сочные пельмени , дом , которому нужен хозяин – он , Жихарев. Да ведь жалко же!

Он весь извелся. Будто огромная пиявка пробралась внутри и сосала ,сосала то один нерв , то другой . Он должен был прикусить язык , ломая свой характер.

Но кто же виноват во всем, если разобраться? Ерошкин , один Ерошкин , этот неумейка , этот разиня , притворившийся асом!

И настал день , когда Жихарев понял , что ненавидит Ерошкина.

У Жихарева мелькнула мысль, поначалу даже испугавшая его самого : «Уж лучше бы он разбился…».

А между тем здоровье Ерошкина шло на поправку и , наконец , его выписали.

Увидев его издали, как он –похудевший , какой-то желтый – идет по тропинке , припадая на пятки и делая короткие робкие шаги , Жихарев отступил за вагончик и со смешанным чувством страха , ненависти и жалости наблюдал оттуда за бывшим другом.

Встреча была неизбежна. У Жихарева оставалось две-три минуты , чтобы приготовиться к ней. Но будь у него в западе даже два-три года, он все равно не решил бы, как именно должен поступить.

Ерошкин медленно приближался. Еще немного – и он войдем на участок.

И тогда Жихарев бросился к машине , громко крича , что ему надо долить масла , и на бешеной скорости выехал на дорогу. Ладони у него мокрые от пота, руль так и скользил в них. В соседней рощице он остановился.

О, господи! Бог ты мой! Каждый день видеть Ерошкина! Каждый день. Изгнать , что вот-вот все выяснится. В любую секунду. Ему , Жихареву , надо бы наоборот – еще крепче привязать Ерошкина к себе , не отпускать того ни на шаг , следить за каждым словом , жестом … Но он не может , не может !

И тут словно кто-то со стороны подсказал ему простую и здравую мысль : ему, Жихареву , следует внушить всем и каждому , что после падения с обрыва ( по версии Жихарева ) у Ерошкина что-то тронулось в голове , что он, Жихарев, заметил это еще на болоте, но молчал , чтобы морально не травмировать друга. А теперь он просто обязан предупредить товарищей, что Ерошкин все путает и перевирает , и надо быть с ним осторожнее , относиться , как к тяжелобольному человеку. И настырнее, настырнее толкать идею. Ему , как другу Ерошкина , обязательно поверят , да еще сочтут его долгое вынужденное молчание истинной заботой о пострадавшем. И пусть тогда Ерошкин квакает, что хочет , сердобольные монтажники примут его откровения за бред блаженного.

Действительно, все оказалось проще пареной репы, тем более, что прораб Савелло категорически запретил Ерошкину даже помышлять о работе на трассе, ссылаясь на медицинское заключение. Ему вручили лопату, метлу и ключи , и стал Ерошкин сторожить да прибирать. После больницы он сделался еще тише, задумчивее и медлительнее, что лишний раз убежало в правоте Жихарева. Ночевал он теперь все чаще в прорабке.

А между тем истомившийся язык Жихарева брал свое. От показного сочувствия и горьких вздохов он очень быстро перешел к злой иронии.

Однажды веером после возращения с трассы в дальнем углу гаража Жихарев вдохновенно импровизировал на тему о том , как Ерошкин якобы привел в сторожку тетю Акулину – пятидесятипятилетнюю уборщицу из гостиницы, и что из этого вышло. Он так увлекся , что не заметил , как вытянулись лица его слушателей. Жихарев инстинктивно обернулся. Сзади стоял Ерошкин с метлой в руках, в черном стареньком халате точь – в - точь как какой-то городской сумасшедший – и беспомощно улыбался , словно его самого поймали за неблаговидным занятием. Наконец он повернулся и, ссутулившись , побрел прочь держа метлу под мышкой.

А Жихарев после этого случая воспылал еще большей ненавистью к недавнему другу.

Тем временем прораб Савелло решил повысить производительность труда Жихарева , да что-то передумал. Он вычислил, что незачем машине целый день простаивать на трассе , пока Жихарев делает вид , что помогает бригаде. Пускай парень лучше возит на трассу изоляторы со станции. Да чтобы не меньше, чем по три ходки в день!

Жихарев, само собой , сразу же захныкал и заныл – какой он бедный-разнесчастный , чуть что : «Жихарев-туда, Жихарев-сюда!», а попробуй-ка в одиночку возить эти клятые изоляторы по проклятым сопкам , где острые пеньки поминутно рвут резину – запасок не наберешься , да и на станции не допросишься грузчиков , вот и таскай ящики на собственном горбу подобно ишаку.

Эти жалобные причитания , наконец , возымели действие – Савелло великодушно снизил норму до двух ходок. Жихарев тайно ликовал : теперь между ходками у него выпадало два, а то и три свободных часа. Если Вера была дома – можно было насладиться ее телом и ее пельменями ,если нет- сладко дремать в машине ,где-нибудь в укромном месте. Погода как раз наладилась , теплый ветерок приятно продувал кабину , мошкара еще не досаждала – Гагры да и только!

Одна такая тайная стоянка нравилась ему больше других: заброшенная колея вела по сопке круто вверх и метров через триста упиралась в завал. Вокруг поднимались могучие амурские сосны и заросли высокого кустарника – тут хоть целую колонну прячь , а сам ,если хочешь , поглядывай в просветы меж стволами на шоссе – оно с такой высоты как на ладони.

Вот и сегодня , загрузившись ,Жихарев зарулил к своему убежищу. Подложил под голову бушлат , уже настроился на отдых , да что-то ногу судорогой свело , и он решил малость поразмяться. Насвистывая и рассеяно поглядывая по сторонам , нетерпеливо прошелся по давным-давно заброшенной дороге. Та представляла из себя песчано-глиняную насыпь , окаймляющую крутой бок сопки , вдоль подножья которой тянулось бесконечное болото , покрытое изумрудными пятнами кочек и редким кустарником. В одном месте насыпь обрывалась вниз почти отвесно – стеной.

Что-то было во всем этом знакомое… Болото , обрыв… Забодай тебя комар! Ведь по легенде именно с такого обрыва сорвался зимой балбес Ерошкин.

Жихарев остановился на некотором расстоянии от края. До чего же мерзкое болото там, внизу. Однако же , каким надо быть наивным простачком , чтобы поверить , будто с такого вот обрыва может сорваться опытный монтажник , хотя бы и зимой. Просто удивительно , как легко поверили в наспех придуманную байку и Савелло , и все остальные!

Жихарев подошел еще ближе к краю. Ну что , что может случиться с человеком , который идет по такой вот насыпной дороге в поисках сучьев и веток? Ведь не слепой же, видит , что рядом обрыв , , и незачем туда лезть со своим рылом. А уж сквозь землю тут не провалишься. Насыпь сделана на совесть. Он топнул ногой. Вот такой плотный грунт – хоть танком проезжай. Он несколько раз подпрыгнул, с силой ударяя пятками о землю.

И вдруг… Он даже не успел ничего понять , а только увидел , как вокруг него образуется трещина. От неожиданности он не сообразил отпрыгнуть в сторону , хотя трещина ползла неспешно , вроде сытого питона , перебирающегося из тени на солнечные место. И тут земля ушла из-под ног , обрушился целый участок насыпи. Рот, нос, уши наполнились глиной , и он сплевывал ,сплевывал , влекомый вниз мягким , но мощным потоком. Потом словно кто-то могучий резко схватил на лету его ступню и с силой крутанул…

Когда он очнулся , солнце светило так же ярко. Он не знал, сколько времени прошло – минуты и час. Он лежал у подножия сопки на узкой полосе глины. Рядом чавкала трясина. Тело было наполовину засыпано грунтом. Он сделал резкое движение , чтобы высвободиться из этого плена , но оно отозвалось такой болью в спине и левой ноге ,что Жихарев не сдерживаясь завизжал, словно поросенок.

Наконец, кое-как он сгреб с себя глину.

От шоссе, до которого было рукой подать, доносился приглушенный гул грузовиков, но Жихарев понял, что его крики и вопли не услышит никто – их погасит стена деревьев, обрыв трясина …

Он решил ползти краем болота к шоссе. Пополз, волоча ногу , на которую боялся взглянуть , но уже через три метра провалился руками в жижу.