Андрей Ланиус – Наследники Гефеста (страница 2)
Нет. Жихарев отбрыкался бы, заморочил бы прорабу голову мнимой поломкой в моторе.
Но Ерошкин уже заверил Савелло, что они сделают в лучшему виде. Так что, не пись, Савелло. Все будет ништяк.
И посему Жихарев был страшно зол,на Ерошкина ,на его вечную покладистость, так зол , что принародно поклялся преподать жестокий урок, чтобы он почувствовал на своей шкуре ,каково портить своей дурацкой честностью настроение другим. От злости Жихарев даже отказал Вере в ночи любви.
Первые километры он дергал машину ,резко тормозил,так что Ерошкин едва не ударялся лбом о стекло , но постепенно Жихарев остыл и только нажимал на газ, чтобы поскорее добраться до мерзкого болота. Остались лишь досада , что не потискал мягкие груди Веры и вошел в ее сладкое лоно резким толчком еще раз.
День был морозный и ясный. Сосны стояли величественно, словно возбужденный член, прислушиваясь к реву автомобиля, невесть зачем ползущего в дебри. Дорога петляла между сопок, снег на косогорах вспыхивал в солнечных лучах голубоватыми искорками.
Внезапно Жихарев затормозил.
- Во! – вскричал он.- Видишь ложбинку?
Вид отсюда открывался замечательный. Тайга стояла как сказочная.Сейчас – под Новый 1984 год – казалось вполне правдоподобным , что где-то здесь обитают двенадцать месяцев : пройдя немного вглубь и обязательно встретишься с ними со всеми. Наверное , об этом сейчас думал Ерошкин , глядя на заснеженный лес и мечтательно улыбался.
- Вижу, - односложно ответил он.
- Прошлой весной мы здесь рысь убили. А после сожрали.
- Это кошку – то? – удивился Ерошкин , уже десять раз слышавший эту историю.
- Кошку … Сам ты кошка! Олег Васильевич крутил поначалу носом. А как зажарил ее с лучком , так трескал , что едва челюсть себе не вывихнул. – Он повел машину дальше.
-Рысей и так мало осталось, - тихо промолвил Ерошкин. - А из-за таких, как ты, скоро вообще не останется. Рысь они убили – великие охотники! Голодаешь ты, что ли? Мало тебя твои бабы подкармливают?
- А тебе завидно? Завидно, да?
- Не надо было ее убивать, вот что.
- Да я ведь тебе объяснял , - произнес Жихарев тоном , не предвещающем ничего хорошего , - сто раз объяснял. Она сама на нас набросилась. Голодная была. Ей, понимаешь ,ей жрать было нечего! – Он неожиданно взвизгнул «баритональным дискантом» : - Она же Колько загрызть могла! – Тут Жихарев выдержал многозначительную паузу , ка бы демонстрируя , каким невероятных усилий стоит ему разговор с бестолковым Ерошкиным и прорычал: - Тебе вообще бесполезно объяснять. Я ведь тебе объяснял , что рысь сама на тебя напала? Ну, отвечай, говорил или нет?
- Говорил, говорил, ладно … - Ерошкин отвернулся , глядя на мелькающие светло-коричневые стволы.
- Выходит, у нас было право ее убить? – не унимался распалившийся Жихарев.
- Наверное …
- А сожрать? Имели мы право ее сожрать или нет? Отвечай!
Ерошкин лишь состроил гримасу.
- Ах ты , обезьяна! Ну что за человек , а ? Дать бы тебе разок … - Минуты три Жихарев осыпал спутника бранью .Тот , отвернувшись , смотрел в боковое стекло.
Наконец , поток красноречия иссяк. Еще раз он яростно выдохнул и постепенно замолк. Но уже через минуту вновь обратился к другу с самым миролюбивым тоном:
- Ерошкин …
Тот молчал.
- Послушай, Ерошкин …
Молчание.
- Будь другом, Ерошкин…
-Ну?
- Как ты думаешь жениться мне на Вере или нет?
- Женись…
- Вообще-то жениться можно. Ну, старше меня, ребенок уже взрослый, свой дом, участок, скотина , птица. А с другой стороны, торчать в этой глуши неохота. К черту! Хотя… Дом, конечно можно продать и уехать. А вообще-то сразу уезжать неохота. Мне здешняя природа нравиться.
- Тогда уж лучше сразу уезжай.
- Это почему же? – вкрадчиво спросил Жихарев.
- Потому что ты здешней природе не нужен.
- Это почему же? – завизжал Жихарев – Ну-ка, лемур мадагаскарский , объясни мне.
- Сколько ты деревьев загубил в лесу , сколько елочек поломал машиной. Разворачиваешься на просеке, как бегемот, лень лишний раз руль повернуть…
- Выходит, я один здесь елочки ломаю? Один? Да?- Жихарев в сердцах ударил кулаком по панели. – Один я такой нехороший?
- В том-то и дело, что не один…- Ерошкин вздохнул. – И рысь вот убил …
- Ерошкин, не доводи меня!
-Тебе ее не жалко, в этом вся штука. Понимаешь?
Жихарев заскрипел зубами.
-Рысь ему жалко! А меня тебе не жалко? Я тебя как человек спрашиваю – жениться мне или нет?
- Все равно ведь не женишься.
- Заладил! Может, я ее люблю ее.
- Любил бы – не спрашивал бы.
- Ну сволочь! Я ведь у тебя как у друга совет прошу!
-Женись…
Жихарев снова затормозил так резко , что Ерошкин уже в который раз едва не ударился о стекло.
- Ты меня доведешь! Ты меня когда-нибудь доведешь, Ерошкин! Вот ка - ак шибану сейчас машину о дерево! Или с сопки спущу! Черт с ним – сам расшибусь, но и ты меня попомнишь!
Ерошкин отвернулся к окну.
Жихарев крепился до последнего , но вновь вспыхнувшая мысль о предстоящих хлопотах и досада об капризном отказе от лона Веры перед отъездом вызвало в ним очередной прилив раздражения. Он желчно проговорил:
-Ну и зануда же ты, Ерошкин! Так бы и дудел, дудел в свою дудку, пили бы, пилил… Уж я-то тебя знаю. Ты же только притворяешься тихоней. А дать тебе волю – сожрешь человека своими поповскими нравоучениями. Ладно! Я тебе сегодня еще устрою! У тебя эта рысь из чайника твоего ржавого выскочит. И на Верке женюсь. Тебе назло женюсь! Вот так!
И чтобы еще сильнее досадить Ерошкину , он взял руль вправо и проехать по низеньким елочкам , что росли вдоль дороги.
Наконец они выехали к болоту , которое громадным осьминогом улеглось между сопками. В теплую пору оно было совершенно непролазным , но с середины осени промерзало насквозь.
Ерошкин сбросил полушубок, надел монтажный пояс.
- Давай залезем вместе, а, Жихарев? Все же последняя опора на трассе…
Это у них была вроде игра. Подобно тому, как счастливый влюбленный полагает, что все вокруг должны быть счастливы. Ерошкин считал, что Жихарев испытывает невыразимое блаженство, поднявшись на верхнюю траверсу. Еще с лета он настойчиво зазывал Жихарева на опору , на что тот неизменно отвечал:
- Катись ты с ней! Меня хоть золотом осыпь , никогда не полезу ни на высоту , ни под землю. Чего я там не видал? – он говорил пренебрежительно , хотя на самом деле в основе отказа лежал страх высоты , чего Ерошкин понять не мог – так хирург не понимает , как можно бояться вида крови.
- Твое дело, - примирительно ответил Ерошкин. Быстро, но внимательно он осмотрел такелаж и попросил: - Жихарев, завяжи новую петлю на тросике. Эта, видишь, на честном слове держится.
- Ладно, - буркнул тот.
Ерошкин ловко полез на опору, а Жихарев , повертел в руках тросик, с досадой бросил его на землю. – Ничего, выдержит … - Вспышка раздражительности прошла, и он прокричал вслед Ерошкину : - Будь другом! Давай поскорее! К Вере поедем, на пельмени!
Ерошкин не отвечал – он поднимался ввысь.
Никогда Ерошкин, не сумел бы объяснить словами того превращения, которое происходило с ним при подъеме на опору. Но он очень хорошо чувствовал до легкого сладостного головокружения , как с каждым новым метром высоты вливаются в него свежие , невозможные силы.
Горизонт раздвигался. Неоглядное пространство раскинулось вокруг. Ерошкин видел припорошенную снегом тайгу, бессчетные шапки сопок, игрушечные домики далекой деревеньки , дымок, вьющийся из труб, - и это все воспринималось им как единое целое, из которого нельзя вынуть без ущерба не одной пустяковины.