Андрей Кураев – Мифология русских войн. Том II (страница 56)
«Наполеон, войдя в Москву с 90 тыс. строевых солдат и 20 тыс. больных и раненых, выходил из Москвы более чем со 100 тыс. здоровых солдат: там он оставил только тысячу двести больных. Пребывание в Москве, несмотря на ежедневные потери, дало ему возможность предоставить пехоте отдых, пополнить провиант, увеличить силы на 10 тыс. человек и разместить или вывести большую часть раненых. Численность французской армии перед выступлением из Москвы, по его мнению, равнялась 123 тыс. человек. Эти данные приведены на основании ведомостей выдачи водочных рационов (по три рациона на человека в день) — в последних ведомостях было 369 тыс. рационов»[656].
3–10 октября в Москве стояло солнечное «бабье лето».
Наполеон диктует для 25-го бюллетеня от 20 октября:
«Погода очень хорошая, как в октябре во Франции, может быть, даже немного более теплая…».
Коленкур подтверждает:
«Погода стояла настолько хорошая, что местные жители удивлялись. Можно было сказать, что природа тоже вступила в заговор, чтобы обмануть императора. Его величество каждый день повторял, а когда я при этом присутствовал, то он говорил это с особенным подчеркиванием, что «в Москве осень лучше и даже теплее, чем в Фонтенбло»… Прекрасная погода, долго продержавшаяся в этом году, помогала ему обманывать себя. Быть может, до того как неприятель стал тревожить его тыл и нападать на него, он действительно думал, как он это говорил, расположиться на зимние квартиры в России»[657].
Конечно, это улучшило проходимость дорог и настроение армии.
«Получила ли "московская" армия какие-либо подкрепления? Получила. Во время пребывания Наполеона в Москве и "первой фазы отступления" в состав основной группировки Великой армии влилось приблизительно 30 тыс. пехоты и кавалерии»[658].
При этом уже 5 октября Наполеон приказывает начать вывоз раненых в Смоленск, а всем войскам, идущим по «дороге жизни», было приказано уже более не двигаться на Москву.
До Москвы дошли 10 корпусов Великой Армии. Но еще семь корпусов были у них в тылу и на флангах. Два нетронутых армейских корпуса (9 и 11) оставались в резерве на линии Москва-Смоленск-Вильно и не приняли участие в походе на Москву. 7 и 12 корпуса (41 тыс. человек при 107 орудиях) действовали против 50-тысячной группировки Тормасова и Чичагова на юге. 2, 6, 10-й корпуса (55 тысяч человек) — на севере против армии Витгенштейна[659].
Пехота в Москве вполне восстановилась. Проблема была в нехватке лошадей. В начале октября в Москве было уже не менее 4 тыс. спешенных французских кавалеристов[660].
Так что даже исход Великой Армии из Москвы вовсе не предвещал ее скорой катастрофы.
Глава 49
Мороз и Голод для всех
В этой кампании Наполеон не проиграл ни одной битвы, а армию потерял. Можно говорить об ошибках, допущенных им еще на этапе подготовки русского похода и по его ходу. Но с этической точки зрения (именно она, наверно, должны быть опорной для нас с патриархом) главный уничтожитель Великой Армии это Голод.
Сдачей Москвы Кутузов повторил свой маневр в Рущуке: в 1811 году это была единственная русская крепость на правом берегу Дуная. Кутузов сдал ее без боя турецкой армии, взорвав рущукские укрепления. А когда турки вошли в крепость, блокировал ее. Лишившаяся запасов продовольствия сорокатысячная турецкая армия капитулировала. Дело было на нынешней границе Румынии и Болгарии (Рущук это Русе). Даты: успешное оборонительное сражение Кутузова на подступах к Рущуку — 22 июня. Затем следует его отход от Рущука на левый берег Дуная. Ахмет-паша переправляется через Дунай лишь 28 августа. 2 октября Кутузов разбивает турецкий лагерь около Рущука, но крепость не берет, блокируя ее. 23 ноября 1811 г. Ахмет-паша подписал акт о капитуляции.
И в этот раз Кутузов навел Голод на неприятельский стан. Французская армия шла по бедным «нечерноземным» областям России. Местные ресурсы едва могли прокормить живущих на ней крестьян. А тут по ним туда-сюда идут огромные многостотысячные армии. Причем русская армия, отступая, увозит и сжигает все ресурсы. Остатки добирает Великая Армия на своем пути к Москве. И потом все повторяется. Легкая русская кавалерия (казаки, башкиры…) и партизанские летучие отряды опять оказываются впереди[661] французов и по их бокам и опять же — уничтожают все найденное.
Хорошо, у нас не принято жалеть оккупантов. Но каково было местному населению? По сути это взрыв серии атомных бомб на собственной и отнюдь не эвакуированной территории. Этот вопрос не устарел и к 2022 году: хорошо ли «освобождать» свои земли, выжигая ее мирных и якобы защищаемых жителей? Вопрос не то что не устарел, а даже не был поставлен «человеколюбивой матерью-церковью». Напротив, патриарх призывает: «Я обращаюсь к молодому поколению: берите пример с воинов Великой Отечественной войны — с маршала Победы Георгия Константиновича Жукова, с Зои Космодемьянской, с тех, кто, не рассуждая, жертвовал жизнью во имя Отечества»[663]. Но ведь Зоя лютой зимой сжигала дома подмосковных русских крестьян. Она жертвовала их жизнью, исполняя приказ Сталина приказ № 0428 от 17 ноября 1941 года[664].
Так громче, музыка, играй победу… Но профессиональные человеколюбцы (=христианские архипастыри) должны же ставить вопрос о человеческой цене победы. Почему в западной политологии и даже военной науке в порядке вещей обсуждение вопроса о «неприемлемых потерях», а у нас — «мы за ценой не постоим»? Ответ, впрочем, очевиден: там есть выборы, настроения избирателей и сменяемость правителей… Там даже победоносных Черчилля и де Голля сносили на выборах.
А тогда, поздней осенью 1812 года, оголодавшие люди не могли сопротивляться холодам.
3 декабря 1812 года Наполеон составил 29-й бюллетень Великой Армии, в котором говорится: «По 6-е число ноября погода была прекрасная и движение армии происходило с наилучшим успехом. Морозы начались 7-го числа. С сего времени не происходило ни одной ночи, в которую бы мы не лишились нескольких сот лошадей, которые падали на биваках. Во время переходов до Смоленска артиллерия и конница наша также потеряли великое множество лошадей… Морозы, начавшиеся с 7-го числа, вдруг увеличились, и с 14-го по 16-е термометр показывал от 16 до 18 градусов ниже точки замерзания».
Однако, русская армия, хоть и имела шинели (в отличие от французов), но тоже не имела палаток и спала на мерзлой земле.
Кавалергардский офицер Ланской вспоминал о времени преследования французов:
«Наступившие морозы еще сильнее голода донимали наше войско. Когда кавалергардскому полку пришлось обходить Москву, Н. И. Васильчикову удалось выписать из своего имения Лопасни полушубок, и этот единственный экземпляр теплой одежды служил предметом зависти для всех его товарищей. Вся обмундировка во время похода успела обратиться в грязные лохмотья, и заменить их было нечем. Единственная забота офицеров была раздобыть в выжженных и разоренных поместьях что-либо теплое. С. П. Ланской (брат автора. — прим. С. Теплякова) с радостной благодарностью получил от московской помещицы Недоброво, сжалившейся над его заморенным видом, ваточный капот и тут же напялил его на лохмотья мундира. Но еще курьезнее фигуру представлял Е. В. Давыдов. На его долю выпали три разноцветные набивные шали, и, недолго думая, он одною окутал стан, а остальные превратил в шаровары»[665].
«Наши так же были почернелы и укутаны в тряпки… Почти у каждого что-нибудь было тронуто морозом», — вспоминал И. Т. Радожицкий[666]. Случалось, и замерзали русские воины, даже из числа «гвардейских молодцов», а больным и отставшим не было числа[667].
Правда, в отличие от французов, они, как правило, возвращались в строй: 7 декабря Кутузов сообщал Царю, что «догоняют армию… до 16 тыс. выздоровевших», а 19-го — что «таковых прибудет в скорости не менее 20 тыс.»[668].
«Надо отметить осторожность Кутузова («подлинное число определить не могу», «надеюсь»). Вполне вероятно, цифрой в 20 тысяч он хотел хоть как-то подправить горестные цифры: русская армия, выйдя в октябре из Тарутина в числе 100 тысяч человек, к Вильно имела в своих рядах только 20 тысяч, хотя Кутузов всячески уклонялся от боя с французами. Даже при оптимистической цифре вернувшихся в строй получалось, что около 60 тысяч либо погибли, либо больны и ранены, либо разбежались»[669]. «В боевых действиях приняли участие примерно 480 тысяч строевых военнослужащих регулярной армии казачьих войск и ополчений. К февралю 1813 русская армия (рубеж «Отечественной войны» и «Европейского похода») лишилась примерно 300 тысяч воинов. Причем, боевые потери составили около 130 тысяч, остальные же 170 тысяч человек выбыли во время переходов на огромные расстояния по плохим дорогам, из-за недостатка продовольствия, воды, фуража, теплого обмундирования, болезней, то и дело принимавших характер эпидемий[670]. Из 622 орудий, которые была у русской армии в Тарутинском лагере, до Вильно довезли лишь 200 — по причине потери лошадей[671].
Еще в декабре 1812-го Кутузов не скрывал от царя: «если продолжить дальнейшее наступательное движение, подвергнется она в непродолжительном времени совершенному уничтожению»[672]
В марте к Берлину главная армия подошла в числе «18 000 человек. Понесенная в Отечественную войну ужасающая убыль еще не могла быть пополнена; резервы же, выступившие из России, были задержаны на пути непроходимой грязью»[673].