Андрей Кураев – Мифология русских войн. Том II (страница 55)
Дальнейшее описал Денис Давыдов:
«Мы помчались к большой дороге и покрыли нашей ордою все пространство. Наконец, подошла Старая Гвардия, посреди которой находился сам Наполеон. Неприятель, видя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегали все усилия наши и оставались невредимыми… Я никогда не забуду свободную поступь и гордую осанку сих, всеми родами смерти угрожаемых воинов! Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, — в белых ремнях, с красными султанами и эполетами, — они казались как маков цвет среди снежного поля!.. Я, как теперь, вижу графа Орлова-Денисова, гарцующего у самой колонны на рыжем коне своем, окруженного моими ахтырскими гусарами и ординарцами лейб-гвардии казацкого полка. Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки бросались к самому фронту, — но все было тщетно!.. Гвардия с Наполеоном прошла посреди казаков наших, как стопушечный корабль между рыбачьими лодками»[639].
Это ноябрь. Это Великое Отступление. Это уже почти исчезнувшая Великая Армия. А если бы этот «стопушечный корабль» вечером 7 сентября двинулся вперед через уже потерянные русские укрепления?
Французы ощущали себя триумфаторами. Наполеоновские ветераны не мальчики, чтобы впадать в отчаяние от того, что враг отступает не в таком беспорядке, как в иные времена.
Была ли способна французская армия к новому генеральному сражению? Да, была; она его ждала и активно искала.
Была ли готова к нему русская армия после Бородино? — Нет. Кутузов далее весь остаток своей жизни уклонялся от генерального боя[640] и поначалу даже попросту прятался от Наполеона (в своем «тарутинском маневре»). Так кто ощущал себя победителем?
Французы вообще полагали, что входом в Москву закончена вся война.
«Около десяти тысяч неприятельских солдат бродили в течение нескольких дней среди нас, пользуясь полной свободой. Некоторые из них были даже вооружены. Наши солдаты относились к побежденным без всякой враждебности, не думая даже обратить их в пленников, — быть может, оттого, что они считали войну уже конченной или, быть может, здесь сказывались беспечность и сострадание, ибо вне битвы французы не любят иметь врагов. Поэтому они разрешали им сидеть у своих костров и даже больше — допускали их как товарищей во время грабежа»[641].
Нет, французы после Бородино никак не чувствовали себя «сокрушенными».
Но неужели дух русской армии, оставившей Бородино и Москву после огромных потерь, мог быть более оптимистичным, чем настроение наступающих французов? «Дух» русской армии и после таких потерь, и в особенности в связи с оставлением Москвы, упал. Генерал Д. С. Дохтуров писал жене 3 сентября ст. ст.:
«Я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего боя. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать на службе; после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить — я возмущен всем, что творится!»[642].
Бывало ли на памяти русской армии 1812 года, что, отступая, она чувствовала себя победителем?
Кроме того, большинство солдат русской армии были рекрутированы после Аустерлица. Они просто не знали и не могли знать, как выглядит победа на поле боя. В первой для них (для большинства) военной кампании они видели только ретирады (отступления). Вот и сейчас, потеряв треть своих товарищей за один день и отступив (в день боя — по всей линии боестолкновения на 800–1600 метров от изначальных укрепленных позиций, на следующий день — на 6 верст, а потом и за Москву), разве могли они «стратегически» оценить произошедшее в качестве победы?
Как могли они себя чувствовать победителями, если им день за днем приходилось исполнять приказы о поджоге оставляемых ими русских городов и селений?
И даже о Москве лермонтовский стих говорит вполне ясно: «ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?». То есть Москва отдана французам в уже спаленном состоянии. Москва сначала сожжена, и лишь потом отдана. Но если французы еще ее не получили, то кем же она спалена?
Наполеон в те дни (19 октября) вполне резонно говорил своим русским собеседникам: — «Я поступил бы с Москвой так, как поступил с Веной и Берлином, но русские сами сожгли свою столицу… Мои войска занимали почти все европейские столицы, но я не сжег ни одной из них»[643].
Сегодня русские историки уже вполне согласны с французскими: тот, кто приказал вывезти из Москвы все насосы и трубы для тушения огня, тот и приказал ее поджечь…[644] При этом по приказу Кутузова Милорадович передал письмо начальнику главного штаба Наполеона маршалу Бертье:
«Раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск»[645].
Это очень изящно: поджечь город и поручить оставленных там раненых «человеколюбию французских войск».
По мемуару генерала А. П. Ермолова,
«Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля. В городе Гжатске князь Кутузов дал необдуманное повеление свозить отовсюду больных и раненых в Москву, которых она до того не видала, и более двадцати тысяч их туда отправлено. С негодованием смотрели на это войска»[646].
Адьютант Кутузова М. И. Михайловский-Данилевский свидетельствует:
«Побеги солдат весьма участились после сдачи Москвы. В один день переловили их четыре тысячи».[647]
Генерал Н. Н. Раевский писал 19 сентября:
«Мой корпус, бывший в первой линии, до тех пор держали, пока не истребили. Мы ретировались до Москвы… Войска в упадке духа, укомплектованы ратниками с пиками, хлебом в своей стране нуждаемся, раненых всех бросили, бродяг половина армии»[648].
Донесение Кутузова царю об оставлении Москвы привез полковник граф
«Как!
Граф ответствовал:
«Государь, я должен признаться, что оставил армию, начиная от главнокомандующего и до последнего солдата — в неописуемом страхе»[650].
Причем современники событий говорили о капитуляции Москвы[651].
Если считать Бородино русской победой, то критерии этой победы должны быть относимы и к другим битвам. Нельзя же присуждать себе победы по одним критериям, а другим армиям — по совсем другим.
Итак, если оставлены позиции и понесены тяжелые, большие чем у противника, потери, но при этом армия в целом сохранила боеспособность, управляемость и «боевой дух», то это победа. В этом случае сколько побед придется вычеркнуть из истории самой русской армии? Например, — можно ли по этим критериям считать победой «Брусиловский прорыв» 1916 года? Армия Австро-Венгрия не капитулировала, не потеряла боеспособности. Напротив, через год оставленные территории были возвращены, а через два года Австро-Венгрия вместе с Германией принимала капитуляцию России в Брест-Литовске. А можно ли говорить о победе под Москвой зимой в 1941-го, если чрез полгода Германия возобновила свой натиск? Или надо принять логику тех, кто скажет: вермахт тогда отступил, но не бежал. Ни одна армия не была окружена, но зато Красная Армия понесла не меньшие потери. А весной вермахт сам перешел в стремительное и опасное наступление…
Но патриарх настаивает: «Мы победили тогда французов, потому что они, не сумев восполнить свои силы, в конце концов были вынуждены покинуть Россию, и страна была спасена»[652].
Вот именно «тогда» и не победили. К итоговой победе в кампании привели другие стратегические решения — неверные Наполеона[653] и правильные Александра и Кутузова. Тут та же ошибка, что и при оценке Прохоровского боя 1943 года: выигранная в итоге война или даже стратегическая операция не означает успеха вот в каждом ее конкретном тактическом эпизоде. Проиграв на Прохоровском поле 12 июля, Красная армия в целом выиграла Курское сражение. Проиграв на Бородинском поле, русская армия все же выиграла кампанию 1812 года. И немецкие танковые части, а Наполеон в Москве вполне смогли восполнить свои потери понесенные в день Прохоровки или Бородино. И танковый корпус СС после Прохоровки, и французская армия после «битвы под Можайском» сохранили свою ударную мощь и боеспособность. Красивости типа «могила французской кавалерии» или «могила панцерваффе» — это лишь красивости. Но то, что происходило на других участках фронта и тыла обеих сторон в обеих Отечественных войнах, совершило перелом в их ходе.
В цифрах это выглядит так:
При вступлении в Москву французская армия захватила в ней 156 орудий, 74 974 ружья, 2 млн патронов, 300 тыс. фунтов пороху, 300 тыс. фунтов селитры и серы, 27 119 артиллерийских снарядов[654].
«Так что мы нашли здесь тройное количество того, что мы растратили в сражении», — удовлетворенно констатировал Наполеон в письме к Маре от 21 сентября 1812 г.[655]
В октябре на момент выхода из Москвы в войсках, расположенных в Москве, в авангарде Мюрата и «обсервационном корпусе» Бессьера было приблизительно 100 тыс. штыков и сабель: пехоты — 89 640, кавалерии — 14 314; всего — 103 954. Если к этой цифре добавить силы жандармерии, Главной квартиры, большого артиллерийского парка, инженерного парка, военных экипажей, амбулансов, и т. д. (всего примерно 12 тыс. человек), общее число, таким образом, будет равняться 115 954 человек при 605 орудиях. «Московский отдых» позволил поставить в строй часть раненых и больных, дать некоторый отдых личному составу. Сегюр прокомментировал результаты пребывания Наполеона в Москве так: