Андрей Кудряков – БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной (страница 9)
Только на следующий день на высоты, занятые 1-м батальоном, подошло подкрепление из армейского резерва. Командир 71-й бригады войск НКВД не смог найти ни одного бойца, чтобы помочь погибшему на захваченном плацдарме батальону Камардина. Весь 175-й полк, как и вся бригада полковника Подоляко, сошлись в схватке с одной из самых сильных частей гитлеровской Германии дивизией СС «Викинг». И основной удар её частей пришелся как раз на батальон Василия Камардина.
Молодой лейтенант вместе с ротой курсантов из Ростовского пехотного училища появился на позициях батальона Камардина после обеда в первый день декабря. Курсанты шли по выезженной, покрытой воронками и ещё дымящейся земле. Всюду на высоте были разбросаны разбитые ящики, обрывки шинелей и бушлатов, пробитые каски, гильзы и осколки. В самом центре красовался выгоревший дотла немецкий танк с опущенным почти до земли стволом. Живых на высоте не было никого. Лишь опустившись чуть в сторону, курсанты увидели глубокую. свежую траншею и в ней погибших без счёта чекистов. лежавших на дне один на одном. А в отходах, смотрящих в сторону врага, лежали те немногие и мало уже похожие на людей, кому посчастливилось остаться в живых. Чёрные от крови и пороховой гари живые лежали вперемежку с погибшими и ждали своего часа А ещё там внизу на склонах высоты курсанты увидели неподвижные немецкие танки и сотни вражеских солдат на перепаханной войной земле.
– Где командир? Кто старший? – спросил лейтенант, пробравшийся на корточках к лежавшим в отходах чекистам.
– Я за старшего, – послышался голос из дальнего конца траншеи.
Пригнувшись к лейтенанту, пробрался боец в прожженном ватнике с петлицами старшего сержанта. За поясом его блестела заточенная, как бритва пехотная лопатка.
– Все офицеры, кто погиб, кто ранен, так что командование здесь на мне – доложил боец лейтенанту и добавил, – принимайте командование, будем вместе драться.
Командиры пожали друг другу руки и обнялись. Командир курсантов уже не раз бывавший в бою хорошо понимал, какие страшные схватки шли здесь ещё с утра.
– А где ваш комбат, ранен? – спросил наконец лейтенант, закуривший с сержантом припасённую папиросу.
Боец вздрогнул: «Пойдём покажу». И они месте отправились по извилистому окопу куда-то к центру высотки. Там в мелком отходе рядом с искореженным противотанковым ружьем лежал погибший, накрытый немецкой шинелью. Из-под шинели были видны хромовые грязные офицерские сапоги и рука, сжимающая что-то в окоченевшим кулаке. Лейтенант присел к мёртвому командиру.
– Только не снимай с него шинель, не надо, – попросил сержант – снаряд рядом танковый разорвался, его осколками сильно посекло.
Лейтенант кивнул, но продолжал смотреть на синий кусок материи, зажатый в кулаке офицера.
– Умер хоть сразу? – спросил курсант вздыхая.
– Да если бы, – затянувшись папиросой, добавил боец – с полчаса мучился, Зою звал.
– А что за Зоя, кто она? – поинтересовался лейтенант, не сводя глаз с помертвевшей руки офицера.
– Зоя – жена Василия Ефимовича. была у нас медсестрой в полку, да погибла накануне. А сегодня вот и он, – вдохнул сержант мерзлого воздуха – считай в один день смерть встретили. Бывает же такое.
Помолчали: «А что это в руке у него?». Лейтенант поднял глаза и посмотрел на рассказчика глазами человека, не способного уже чему- то удивляться.
– Да это платок жены его. Видать, она ему, как в песне, синий платочек и подарила, – сержант тоже нагнулся к погибшему – он перед смертью достал его из кармана, сжал в кулаке и так с ним и умер.
Курсант ещё раз взглянул на кусочек синей материи, зажатой намертво в кулаке погибшего комбата.
– А я-то думал, что на войне любви не место, – размышляя вслух, сказал лейтенант, обращаясь к Камардину – так невесте и сказал, она меня в Азове ждёт. Тоже со мной просилась. – но он не успел закончить свою мысль.
Перед траншеей прогремел взрыв, затем ещё один и ещё.
– Занять позицию! – уже орал он, видя, как на поле из оврага выползали сырые силуэты немецких танков.
Лейтенант ещё раз взглянул на погибшего комбата и побежал по извилистой траншее навстречу бессмертию…
Пленных было немного
Дедушка Ваня часто сидел на неприметной скамеечке в парке Революции. Тихими весенними вечерами он слушал голосистого соловья в тени аллеи, осенью любовался золотом кленовых листьев. Никогда не надевал он свой пиджак с медалями и орденами, хотя возможно их у него просто не было. Но уже одно то, что дедушка Ваня, участвовал в боях под Ростовом в составе Ростовской 339-й стрелковой дивизии, делает его достойным самой высокой награды.
«Пленных было не много. Не больше ста человек. Израненные, контуженные, голодные, обмороженные сидели мы в грязи на окраине какого-то небольшого хутора» – с этого воспоминания начал свой рассказ о войне дедушка Иван – «сидели в грязи и грязь была какая-то жидкая, смешанная с кровью и нечистотами. В этом месте, наверное, держали свиней, думал я, а еще думал – неужели это все, кто остался от нашей 339-й Ростовской дивизии? Ведь из Ростова нас вышло 12 тысяч, а теперь и ста человек не наберется… А еще очень хотелось жить, по-звериному дико хотелось жить. Мне ведь только 18-ть исполнилось и много чего в жизни мечталось увидеть. Но страха тогда не было, была какая- то надежда что именно я выживу… Страх появился позже, когда из нашей группы немцы вывели политрука соседней роты. Светловолосый, молодой парень, с голубыми и как мне показалось детскими глазами. Его повалили в грязь и долго били прикладами ружей. Он не кричал, только хрипел, пытаясь закрывать голову руками. Поэтому, в начале, ему сломали сапогами руки, а потом были прикладами по голове. Хруст ломающегося черепа я слышу до сих пор. Ружья у немцев были в светлых волосах, крови, и мозгах нашего политрука. Всё это они тщательно вытирали о гимнастерку забитого до смерти парня. Тогда я еще надеялся, что выживу – ведь я ж не политрук и даже не сержант. Простой солдат – что с меня взять. Но когда эти гады вытащили из нашей группы повара дядю Вову, мне стало жутко. Дядя Вова все время повторял: «Не надо! Не надо!», а они били его штыками, били неумело, попадая то в плечо, то в руки, то в грудь не глубоко. Потом здоровый унтер повалил повара на живот, схватил его за волосы, резко оторвал голову дяди Вовы от земли и перерезал ему горло своим штыком. Еще несколько минут тело нашего товарища вздрагивало в судорогах, лежа в грязи. А немцы выстроились напротив нас, хохоча, сплевывая на землю семечки, выбирали себе новую жертву. Вот тогда стало действительно жутко. Каждый из нас старался сделаться невидимым, вжимал голову в плечи в каком- то оцепенении. В детстве мама читала мне сказку про шапку- невидимку. Как я хотел иметь в тот момент такую шапку. Как я хотел к маме… Как я хотел жить…» – дедушка Ваня вытер серым выглаженным платочком невидимую слезу, – «Тогда из Ростова нас вышло 12 тысяч. В Персиановских лагерях приняли присягу в начале сентября 41-го и начали учить нас военной науке. В основном ребята были из Ростова, много с нашего Лендворца где я жил до войны, из Таганрога были, из Сальска, Азова. Все ждали, когда стрелять начнут учить, но оружия мы толком и не видели. Только учебные винтовки, которыми нас учили приёмам штыкового боя. Некоторым потом выдали эти учебные винтовки в бой идти. Сказали в бою себе настоящие найдете. Так что, стрелять нас так и не научили. Хотя многие, конечно, умели. Кто Ворошиловские нормы сдавал, а кто и вовсе в Гражданскую с Буденным воевал.
День 8-го октября я помню хорошо. В этот день нас подняли по тревоге и объявили, что отправляют в бой «прорвались немецкие танки». Вооружали на ходу. Здесь уже кому как повезло. Кому- то выдали учебные макеты винтовок, мне досталась французская винтовка 1877-года выпуска со здоровенным штыком и 20-ть патронов, которые я потом выкинул – не подходили они к моему оружию. Выходили в ночь, лил ледяной дождь, холодный северный ветер. И вот по такой погоде, по колено в грязи наша дивизия шла к реке Миус. Многие натерли портянками ноги в кровь, многие падали от усталости, многие простудились, получили воспаление легких – дивизия ещё на марше лишилась нескольких сотен бойцов, но мы пришли и 12 октября услышали первые выстрелы. Потом сказали, что ребята из нашей разведки подкрались и уничтожили немецкий отряд, который грабил нашу деревню. Захватили первых пленных, первые трофеи. Дивизия праздновала первую победу, первое боевое крещение.
А мой первый бой произошел уже на следующий день. Хорошо помню, как нам удалось пообедать, что было большой редкостью в те дни. Наш повар дядя Вова, раздобыл, где-то картошки, курей и сделал удивительный суп. После котелка этого вкуснейшего лакомства уже не хотелось никуда идти, но рота получила приказ, и мы стали окапываться возле какого- то заросшего кустарником оврага. Не успев окопаться, увидели на другой стороне две машины и мотоциклы с немцами. Я не услышал команды и удивился, что все начали стрелять в сторону врага, хотя с такой дистанции попасть было невозможно. Я не стрелял, ведь патронов у меня не было, а просто лежал и смотрел. Немцы сразу уехали и очень быстро накрыли наши позиции минометным огнем. Затем, подоспели их самолеты и начался кошмар… Человек двадцать мы потеряли убитыми и столько же, а то и больше ранеными. Ещё тогда я подумал, что лучше сразу быть разорванным на куски от взрыва бомбы, как мой сосед Саня, чем как Паша с Таганрога лишиться обеих ног и ползать по полю на руках с вытаращенными от боли глазами. Вот таким был мой первый бой. В нем я заполучил себе оружие – короткий кавалерийский карабин 1906 года выпуска и почти 50-ть патронов к нему. Карабин был Санин – это все что от него осталось. А на следующий день наша дивизия пошла в наступление. Да – да я ничего не путаю! Красная армия отступала на всех фронтах, а Ростовская 339-я дивизия – наступала. Это кажется невероятным, но так было. И это придавало нам сил. Ведь за три дня наступления все мы совершенно не спали. Сплошные бои. Из одной схватки в другую. Атаки, бомбежки, артобстрелы. Побили мы гансов хорошо! Десятки их танков сожгли, самолеты сбивали, сотни фашистов положили. Но и нам конечно досталось. Наверное, половину дивизии потеряли за три дня, а всего 20-ть километров прошли, только несколько сел освободили. Все равно – это была победа.