Андрей Кудряков – БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной (страница 10)

На четвертый день немцы бросили против нашей дивизии все свои силы. Столько танков сразу я не видел никогда. Огромное поле впереди наших позиций всё до самого горизонта было заполнено бронированными машинами врага. Между танками шли группы автоматчиков. Казалось, им нет числа. Не помогли ни артиллеристы нашей дивизии, ни батарея Ростовских курсантов, которая сражалась рядом с нашей позицией. Курсантов из артиллерийского училища у меня на глазах давили танками. У них кончились снаряды, а отойти они не успели или не захотели. Так и погибли все под гусеницами танков, которые за несколько минут сравняли батарею с землей. К вечеру стало ясно – мы попали в окружение. Немцы были повсюду. В хуторе Карасенко, где находился штаб нашего полка, собрались все, кто уцелел за день – пехотинцы, артиллеристы. Немцы то и дело бомбили хутор, загорелся штаб, и кто-то из разведчиков еле успел спасти знамя нашего полка, которое висело на крыше штабного здания. У разведчика загорелась одежда, но флаг он вынес, хотя и сам сильно обгорел. Ночью пошли на прорыв. Впереди разведка, командир полка, офицеры, политработники. Они первые на пулеметы шли. Мы, кто помоложе, замыкали прорыв, прикрывая отход. Каким-то чудом вырвались. Стреляли в нас отовсюду, спереди, сзади, с флангов, но мы упрямо шли, прорываясь из окружения, даже не помышляя о сдаче в плен, хотя были у нас и те, кто сдавался. Из 2-х полков и батарей артиллерии из окружения вышло меньше батальона. Присоединились к Сальскому полку и снова в бой. Немец всеми силами рвался к Ростову, к моему городу, где я родился и вырос, к моему дому рвался враг, стремясь его уничтожить, убить моих родителей, близких мне людей. К тому времени я уже насмотрелся на немцев, и видел, на что они способны. У меня на глазах эти выродки сожгли маленький хутор, всего четыре дома.

Когда мы подошли, то увидели, что в этих домах находились женщины и дети. Гады сожгли их из огнеметов живьем.

И вот теперь, эти нелюди рвались к Ростову. Но что мы могли сделать против них. У нас не осталось ни одной пушки, а противник опять наступал танками. Отбиваясь гранатами, бутылками с горючей смесью, и, хотя танки не подпускали выстрелами из пулеметов никого на расстояние броска гранаты, удалось все же поджечь несколько танков. Когда кончились гранаты и патроны, стали отходить к КП полка. Он находился в широкой балке. В сумерках собралось нас возле блиндажа человек 300-а, а по обеим сторонам оврага немцы. Опять попали в окружение. Опять будем прорываться. Я видел, как командир Сальского полка майор Кузнецов, вместе со своим политруком и военкомом поднялись в свой последний бой. Они повели нас, уже почти отчаявшихся и обессилевших за собой. Эти герои со связками гранат в руках бросились на танки и взорвали их вместе с собой. Немцы дрогнули, опешили, оторопели, потеряв свое бронированное прикрытие, и в этот момент мы пошли в атаку, началась рукопашная. Я сцепился со здоровенным фашистом с черным крестом-наградой на груди и в этот момент другой ударил меня прикладом по затылку. Каски у меня давно не было, и я мгновенно потерял сознание. Так оказался в плену»– закончил свой рассказ дедушка Ваня, еще раз промокнув невидимую мужскую слезу аккуратным платочком.

А вообще немец все время повторял – «Под Ростовом мало пленных, очень мало. Одни убитые. Никто не сдавался…»

Четыре жутких года немецких лагерей. Затем еще столько же сибирских. В 1950-м он вернулся в родной город 26-ти летним стариком. Дедушка Ваня никогда не участвовал в Парадах Победы на 9-е Мая, никогда не общался с однополчанами. Позор плена навсегда перечеркнул его судьбу. В молодости отчаянно цепляешься за жизнь. Страх смерти заставлял терпеть все унижения и издевательства. А стоит ли жизнь, прожитая с клеймом предателя, тех мучений, что довелось перенести…?

Одиночество и этот Ростовский парк – вот все что осталось от его жизни. И еще голуби. Их Иван Иванович приходит кормить каждый день. Подолгу сидит он на скамеечке и крошит хлебный мякиш своим пернатым друзьям.

Из 12-ти тысяч ростовчан, 339-й дивизии, ушедших защищать родной город в октябре 41-го, в живых сейчас остался только дедушка Ваня.

Пощады никто не желает

Самое страшное, что могло случиться со мной на войне – произошло. Я, Федор Климов, разведчик 68 морской стрелковой бригады, награжденный медалью «За Отвагу», комсомолец, попал в плен под Ростовом. Сидя на потрескавшейся от жары каменистой земле, мне не хотелось в это верить. И только лай сторожевых собак, и немецкая речь охраны убеждали в реальности происходящего. От страшной жажды и многодневного голода я находился в полузабытьи. Мои друзья из взвода разведки не узнали бы сейчас своего товарища. Одетый в рваную окровавленную гимнастерку с чужого плеча, без обуви, в выгоревшей пилотке, я совсем не был похож на того бравого моряка, с гитарой в бескозырке, лихо державшейся на затылке, которым был еще месяц назад.

Нас пленных, едва живых оцепили немцы и полицаи, с автоматами наперевес. Предатели вместе с немецким офицером ходили между сидящими на земле обессиленными бойцами и кричали – «Евреи, коммунисты, комиссары, встать!» Также искали моряков, бойцов частей НКВД и пограничников. Все сидели на месте. «Кто укажет на командира, еврея, коммуниста, получит холодную воду, тушенку, хлеб, колбасу» – решили сменить тактику фашисты. Но никто не шелохнулся, хотя пить и есть хотелось каждому из сидящих под палящим солнцем. И конечно, каждый знал, что среди нас были и коммунисты, и офицеры, и моряки. Но никто никого не выдавал. Через час после безуспешных попыток найти евреев и комиссаров к пленным, в клубах пыли, подкатил бронеавтомобиль с пулеметом, установленным поверх темно серой кабины. Немецкий офицер взгромоздился на кабину и стал орать что—то на своем языке. Сидящий рядом на капоте переводчик объяснял нам его слова – «Если сейчас с земли не встанут те, кого мы ищем, вы все будете немедленно расстреляны из этого пулемета». Солдат с закатанными по локоть рукавами кителя и в зеленых противопыльных очках передернул для убедительности затвор своего МГ. Я не спеша поднялся с земли. К тому моменту мне рассказали, что гитлеровцы нас, моряков, в плену не держат. Бояться. Встал с земли и сидевший неподалеку комиссар нашего батальона, отряхивая с себя южную густую пыль. Вот поднялся еще боец, который лежал с перебинтованной головой и, казалось, был без сознания. Немцы заулыбались, предатели оживленно защелкали затворами в нетерпении. А с выжженной земли вставали, один – за – одним, пленные красноармейцы. И вот уже через минуту все в полный рост стояли перед немецким броневиком. Даже тяжелораненые попросили своих товарищей, чтобы их подняли.

Немцы опешили. Застыв в каком—то оцепенении, они смотрели на пленных, стоящих перед ними с гордо поднятыми головами. Несколько мгновений висела такая тишина, что, казалось, было слышно стук сердец всех, кто поднялся навстречу смерти. Молчали даже овчарки, с хищным любопытством ожидая, что произойдет дальше. Вот—вот в лица пленных плюнет свинцом ствол немецкого пулемета. Пауза, длившаяся меньше минуты, показалась нам пленным вечностью. Прервал ее немецкий офицер, сорванным голосом прооравший «Шайзе!» И началось. Собаки захлебнулись в лае, кричали немцы, неистово матерились полицаи. Все бегали среди стоящих бойцов, тыча в наши исхудавшие лица стволами, паля в ярости в воздух, осыпая всех ударами палок и прикладов. Мы понимали, что это дикая злость – она от растерянности. От того, что не ожидали враги такого братского единства от обреченных людей. А я стоял и слегка улыбаясь думал «Это Победа!». Гитлеровцы рассчитывали, что, цепляясь за жизнь, мы начнём выдавать им своих товарищей. Рассчитывали на подлость, трусость, предательство. Но сволочей среди нас не нашлось. Все мы оставались людьми. Настоящими, русскими солдатами. Армяне и грузины, украинцы и белорусы, казахи, татары и евреи были частью одной страны, одной армии. Армии русской по духу, по совести, по принципам. Воинов этой армии учил Суворов – «сам погибай, а товарища выручай». Вот мы и отдавали жизни свои друг за друга.

Ничего не добившись, немцы погнали наш строй по пыльной дороге. Шли в сторону, где еще совсем недавно гремели бои. Мы брели по грунтовке, а полицаи, с белыми повязками на рукавах, злорадствовали – «вы еще не знаете, что вас ждет! Вы еще пожалеете». Но нам было плевать на то, что они шипели. Только что каждый из нас готовился умереть, ожидая расстрела. Что могло быть хуже, страшнее этого ожидания? Мы брели по выжженной солнцем глине. Радуясь тем редким моментам, когда нечаянные тучки закрывали жгучее солнце, давая нам нежную прохладу тени. В такие моменты казалось, что над строем пленных прилетал свежий горный ветерок и ничего лучше этого быть не может. Мы глядели по сторонам. Степной пейзаж. То тут, то там виднелись воронки от снарядов разных калибров, чернели остовы сгоревших автомобилей. Нам на глаза попадались перевернутые повозки, разбитые ящики с патронами и снарядами и вздувшиеся от жары трупы погибших лошадей, над которыми, жужжа, вертелись рои мух и ос. Я больше смотрел под ноги, опасаясь порезать свои босые ступни острым стальным осколком мины или снаряда.