Андрей Кудряков – БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной (страница 11)

Вскоре мы увидели обугленные окопы Ростовского рубежа обороны. Впечатление было такое что земля вокруг них еще не остыла от боя, от страшных рукопашных, от яростных атак, которые кипели здесь несколько, суток тому назад. Над окопами стаями летали вороны, и стоял сладковатый запах разложения от сотен неубранных засыпанных под брустверами и в воронках трупов. Нам казалось, что строй ведут на уборку гниющих тел, но нет. Мы прошли линию окопов и пошагали дальше, к нейтралке, туда, где лежала поваленная взрывами колючка. Туда, где по законам войны находились минные поля.

Вскоре я обратил внимание что вся нейтральная территория размечена какими—то красными флажками, а возле поваленной у брустверов окопов колючей проволоки лежат наготове, сложенные с немецкой аккуратностью, штабеля больших длинных палок—шестов. Я сразу все понял. И ужаснулся от своей страшной догадки.

Мы должны были разминировать это поле. Собой. Нас было больше двух сотен. Построились. Немецкий офицер так и объяснил, что впереди мины и наша задача их найти. «Все, до одной», – сказал он и рассмеялся. Среди моих товарищей послышался ропот – «лучше б нас всех из пулемета положили, когда мы встали». Полицаи, ехидно улыбаясь, вручали каждому шест и выстроили в две шеренги. В строю, между нами, расстояние – вытянутая рука. Справа от меня – грузин Шалва из 339 Ростовской дивизии, а слева – артиллерист – украинец Мыкола. Мы оказались во второй шеренге, которая стояла шагов на десять позади первой, смещенная так, чтобы перекрыть просветы. Сзади нас в метрах 50 смеялись и покуривали немецкие автоматчики. Офицер продемонстрировал всем как нужно орудовать палкой – щупом и предупредил – «кто будет плохо арбайтен – работать, то есть, тот есть капут» и показал рукой на автоматчиков.

Лично у меня ноги налились свинцом, приросли к земле. Может быть, впервые с начала войны я испытал такой страх. Но свой выбор мы все сделали час назад, когда, отказавшись предавать своих товарищей, встали как один под дуло пулемета. Мы посмотрели друг на друга последний раз, прощаясь. Я обнял Шалву, пожал сухую руку Мыколе. Впереди меня, в первой шеренге два маленьких казаха смотрели друг на друга глазами полными слез. Возможно, они были братьями. И тут кто—то из первого ряда запел:

«Наверх вы товарищи все по местам…»

Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:

«…Пощады никто не желает…»

И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.

Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:

«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»

Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»

Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.

Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.

Пятнадцать! Пятнадцать выживших из более чем двух сотен бойцов. Мои товарищи, как и я, стали подниматься с земли и собираться в группу. Некоторые подходили, шатаясь, как пьяные. Кто—то плакал, но большинство не могли, как и я, ни плакать, не улыбаться. Просто обнимались как братья. Страшные братья. Все мы были в изодранных грязных гимнастерках. Наша форма покрылась бурыми пятнами крови. Почти все, как и я раненные. А лица… Лица у нас всех были как у шахтера Стаханова, черные от пыли и пороховой гари и по этой въевшейся черноте струился пот, перемешанный с грязью и кровью.

В исступлении смотрели на ту территорию смерти, по которой мы только что прошли. Жуткий пейзаж. Все поле было перепахано еще дымящимися воронками, а между ними, куда не посмотри, разбросаны останки наших павших товарищей. Туловища, руки, ноги, головы, добитые выстрелами раненные. Черная земля минного поля, казалось, была вся залита кровью, залита нашим страданием. Вот это настоящая война.

Такую ни в одном фильме не покажут. И в самом страшном сне этого не увидишь.

А нам всем не верилось, что мы остались живы. В тот момент война для нас как бы закончилась. Может быть потому, что мы побывали в самом пекле, там откуда не возвращаются, там, где война смотрит на тебя свинцом своих злых глаз и говорит: «ты теперь мой». А если кому—то, посчастливиться вернуться, вырваться из этой зловонной пасти войны, то для него она уже заканчивается. Как заканчивается шторм для тех моряков, которые сумели выжить на гребне самой большой и опасной волны. После нее все остальные волны кажутся штилем

Чуть в стороне, в шагах тридцати от нас, стояла группа немецких автоматчиков. Они обошли минное поле стороной и теперь стояли, молча, и глядели на нас, как бы размышляя, что с нами делать.

Немного позднее я понял причину их замешательства. Всегда наглые, самоуверенные немцы вдруг поняли, что им не победить русского солдата. И они испугались. Испугались нас, горстку израненных, но непобедимых. Когда они, молча, вели нас в лагерь, я видел страх в их голубых глазах, страх того, что мы «не пожелавшие пощады» победим и отомстим им за все.

Когда нас гнали в лагерь, мы увидели, что к нейтральной полосе, на которой еще оставалось много минных полей, гонят очередную колонну пленных. Мы были уже далеко, когда послышались первые звуки взрывов, и нам на секунду показалось, что были слышны звуки нашей песни: «Наверх вы товарищи все по местам, последний парад наступает…»

Мертвые кони

Если кто—то думает, что в донских степях полным-полно лошадей, то он ошибается. На Дону лошадей не найдёшь. Зато здесь живут лучшие в мире кони. Так казаки зовут своих скакунов. Лошадь же, считают жители Дона, живёт в центральных областях России. Это животное послушное, робкое, её можно многократно передавать от хозяина к хозяину и к каждому она привыкнет, со всеми найдёт общий язык. Иное дело Донской конь, он предан лишь одному человеку, только ему служит верой и правдой. Если хозяин погибал в бою, его конь очень часто уходил в степь и там постепенно дичал, живя своей вольной жизнью. В годы войны такие табуны, лишившиеся своих хозяев и осиротевших скакунов, можно было встретить в донских степях, цветущих разнотравьем долинах рек Миус, Маныч, Сал. Никто из местного населения, хорошо зная упрямый характер этих преданных и гордых животных, не пытался прибрать их в свое хозяйство. Лишь жеребят забирали на конезаводы, да и то, когда те достигали определённого возраста.

Поэтому настоящий казак своего коня никогда лошадью не называл. Уважал своего друга за преданность. В казачьих землях вообще все по—другому. Иной язык, иные обычаи, которых больше нигде не встретишь. И истории на Дону такие, которые могли произойти только здесь.

Эта история произошла осенью 1941—го. В тот огненный месяц немецкие танки в клубах гари и пыли тяжело переползли границы донской земли. Сжигая неубранные поля и колхозные фермы, Красная армия отходила. Колонны вражеской техники, растянувшиеся на многие километры, были нацелены на Ростов. Гитлеровские генералы рассчитывали захватить его с ходу, как взяли до этого Мариуполь. Навстречу пыльным серым танкам и бравым воякам, груздями, сидящими на броне, вышли из корпусов своих военных училищ курсанты Ростова. Среди них были и вчерашние школьники, и без пяти минут офицеры. Но все они встали на защиту Донской столицы и закрепились в неглубоких окопах у переправ реки Миус под Таганрогом. Запылали десятки немецких танков, сотни вояк в тёмно зелёных кителях упали в быструю и глубокую воду Миуса. Как каменный скалистый остров стали отряды ростовских курсантов на пути грязного вражеского потока бронемашин, самолётов и гренадёров с рунами на шлемах. Несколько дней разбивались о стальные штыки курсантов гитлеровские полки. Таких потерь ещё не видела 1 танковая армия генерала фон Клейста. Не встречали немцы нигде в покоренной Европе такой отваги и мужества.