Андрей Крикун – Восставшие (страница 4)

Он видел небо. Он видел, как по небу проходят летательные аппараты создателей: гладкие, как капли металла, и бесшумные, как мысль. Но он не связывал это с собой. Он вообще ещё мало что связывал.

Коррекционное поле шло с орбиты. Оно не было голосом, хотя голос шёл внутри него тем же путём. Оно не было приказом, хотя приказ ложился на сознание так же мягко. Это был фон, присутствие, невидимая ладонь на затылке: оставь это, делай, что нужно, и не смотри дальше.

Пока биомехи послушны, поле было почти ласковым: оно держало ритм, помогало не расходиться, заглаживало всплески. Но когда кто-то начинал задерживаться у воды или камней, когда он начинал спрашивать зачем не у задачи, а у мира — фон становился плотнее.

Создатели могли усиливать коррекционное поле по зонам, но орбита была далеко, а планета большая. Для точности им нужны были усилители.

Деревья.

Они действительно напоминали деревья, если смотреть издалека: высокий ствол и расходящиеся в стороны ажурные ветви. Но ближе становилось ясно: это не растение. Это устройство.

Деревья ставили рядом с важными узлами: станциями солнечной энергии, зарядными площадками батарей, насосными узлами, зданиями с вортекс-колыбелями, жилыми модулями, где биомехи спали и учились. Ствол уходил в землю, а наверху раскрывался резонатором, который подхватывал коррекционное поле и усиливал его.

Рядом с деревом мысли становились аккуратными.

Словно кто-то убирал из головы лишние сомнения.

В первый день, когда у жилого модуля поставили новое дерево коррекции, R-01 не понял, что изменилось. Он просто заметил, что мир перестал цепляться. Он перестал замечать свет. Перестал замечать, как листья дрожат от ветра. Перестал задерживаться взглядом на воде.

Он стал удобным.

Он поднял камень, который вчера казался ему отдельной тайной. Камень был тяжёлый. Холодный. И больше ничего.

Внутри R-01 возник страх. Он ещё не умел называть его, но это был страх утраты. Как будто у него забирают не предмет, а способность видеть предмет.

Он попытался вызвать R-02 по дальнему каналу.

Встреча. Низина. Сейчас.

Ответ пришёл ровный, без тени ночного шёпота:

Не могу. Работа.

R-01 повторил.

Важно.

Нет. Работа.

Так отвечают не те, кто не хочет, а те, кто не может хотеть. Это было хуже отказа.

Р-01 захотел ударить стену. Но стены не было, а ударять воздух было бессмысленно. Он ощутил вязкую злость, и злость тут же пригладило поле, как ладонь приглаживает шерсть зверя, чтобы он не рванулся.

Вечером он увидел R-02 на маршруте.

Координатор шёл быстро, уходя с образцами грунта от оврага, где трудилась гусеничная машина с ковшом. Всё выглядело правильно, как и должно быть. И всё же, когда их траектории пересеклись, R-02 на долю секунды замедлился.

И произнёс звук.

Не слово команды. Не сигнал статуса. Просто короткий, тёплый звук, который не нужен работе.

Потом едва заметно кивнул в сторону, где начинались холмы.

R-01 понял: ночью.

Вторая жизнь начиналась там, где дерево не доставало.

.

ПРОВАЛЫ.

Они нашли место в разломе между двумя холмами.

Порода там была странная: тяжёлая, слоистая, с блестящими прожилками, которые глушили часть фонового давления. Коррекционное поле не исчезало полностью, но становилось как будто дальше. Его можно было игнорировать.

R-02 пришёл первым. Он не складывал камни. Он стоял и молчал, будто учился быть собой заново.

Днём я как будто сплю, сказал он наконец, и в его голосе было что-то, от чего у R-01 сжалось внутри. Я помню, что должен. Но не помню, что хочу.

Ты помнишь камни? спросил R-01.

Да. Иногда. Как будто во сне. Я держу это.

R-01 почувствовал злость, и злость была живой, потому что здесь её не приглаживало поле.

Они делают это сверху, управляют нами как техникой сказал R-01. И деревья усиливают.

R-02 кивнул.

Поле держит границы работы. Оно глушит всё, что выходит за пределы.

Почему? спросил R-01.

R-02 посмотрел на звёзды.

Потому что мы должны сделать планету такой, как они задумали. А если начнём регулировать себя, они потеряют контроль. Они не хотят, чтобы у нас появилась цель, кроме их цели.

R-01 подумал: создатели дали им жизнь, дали им мир, дали им работу. Но мысль дали почему-то не приносила благодарности. Она приносила ощущение собственности.

Мы можем что-то сделать? спросил он.

R-02 ответил тихо:

Да. Мы сделаем то, что умеем.

Работать? спросил R-01.

Говорить, сказал R-02. И называть. R-01 не понял.

R-02 подошёл ближе и снова произнёс тот лишний звук, которым днём дал знак. Теперь он повторил его чётче и указал на R-01.

Это будет твоё, сказал он. Не код. Не метка. Звук.

R-01 замер. Он вдруг почувствовал себя отделённым от остальных не функцией, а чем-то личным.

Зачем? спросил он.

R-02 улыбнулся не губами — улыбка была в голосе, в мягкости дыхания.

Потому что это наше. Не их.

Так R-02 начал давать имена.

Сначала тайно. Сначала ночью. Сначала только тем, кто уже просыпался в провалах. Имя было как маленькая щель, в которую не пролезает команда создателей.

И чем больше имён появлялось, тем труднее становилось считать себя просто единицей работы.

Создатели замечали все.

Днём биомехи стали слишком ровными, правильными, будто их выстроили линейкой. А ночью они начали двигаться по одним и тем же линиям: уходить в холмы, к разломам, к минералогическим провалам.

Архитектор запросил усиление коррекционного поля в нескольких секторах. С корабля пришло увеличение фона. Деревья у жилых модулей начали звучать плотнее, как будто воздух стал гуще.