Андрей Ковалев – Потерянное наследство и хронология. История вокруг двух хронологий в одном тексте (страница 15)
Если передается по роду, то это доказывает (в умах подданных) такую степень сакральности королевской власти (заключенной в ее крови), которая не просто частично покрывает сакральность священнослужителей церкви, но и превосходит ее. С одной стороны, распространение такого взгляда в XVI веке было бы выгодно протестантам, с другой, как это отметил еще Джеймс Фрэзер (1854 – 1941) в своей «Золотой ветви» /26, с. 232/, – он отражает древние верования, которые не умирали на протяжении всей тысячи лет господства христианства в Европе. А эпоха Возрождения и последующая Реформация отчасти даже усилили жизнь этих древних частей человеческой психе. Но усилившаяся часть психе должна была каким-то образом ужиться с наступающим веком науки. Древнее верование должно было обрести новое частное очертание. И этой попытке синтеза отчасти могли соответствовать поиски «узаконенных» корней святости королевской крови среди легендарных святых, стоявших у истоков христианства, – Марии Магдалины, Иакова, Иосифа Аримафейского, но в первую очередь – среди потомков Девы Марии. Поэтому не стоит удивляться, когда узнаешь, что Людовик XI (1461 – 1483) настаивал на принадлежности Магдалины к роду французских монархов. Хотя острой необходимости не было: «Французские и английские короли смогли стать врачевателями-чудотворцами потому, что они уже задолго до этого были сакральными особами: „sanctus enim et christus Domini est“, – говорит Петр из Блуа о своем повелителе Генрихе II, дабы объяснить его чудотворную мощь» /24, с. 124—125/. В традициях королей было возводить свое происхождение к богам или их сыновьям. Сохранилось несколько англосаксонских королевских родословных: все они восходят к Вотану. Возможно, намек на божественное происхождение Меровингов содержится в знаменитом послании, которое Авит, епископ Вьеннский, написал Хлодвигу в связи с его крещением. /24, прим. 51/. Но, если христианство утвердило существование на Земле только единого сына Бога, то на какую родословную связь намекает епископ? Или христианский епископ, приняв единство Бога, скрыто придерживался представления о существовании множества (а не только одного Христа) земных детей у него?.. 84
В эпоху Возрождения воскрешение древнегреческой культуры могло усилить акценты в этом вопросе, поскольку по многим источникам знаменитые династии тех легендарных времен вели свое происхождение от богов. Геракл, Елена, Диоскуры, Ахилес, Тесей и многие другие герои и цари были наполовину детьми богов. При этом если небеса даровали еще и божественный знак, отмечая особенность рождения кого-либо в царском роде, то это могло служить поводом для рождения подобного верования, а со временем – и подтверждением его. Дети этих полубогов наследовали часть достоинств своих великих предков. А если в их роду сохранялись предания о характере небесных знаков, сопутствующих рождению их легендарных предков, то повторение этих знаков при рождении кого-либо в этих (или других) родах, могло быть свидетельством особой избранности появившегося дитя. Наиболее подходящими на роль повторяющегося божественного знака, видимо, следует признать кометы, и особенно – комету Галлея. Вспомним, что она претендует быть Вифлеемской звездой. Но если волхвы, которые шли по ней, смогли прочесть знаки ее прохождения по небу, то не значит ли это, что они уже обладали переданным им опытом интерпретаций в подобных случаях? 85
Меровинги, возможно, со временем и сами уверовали в свое небесное происхождение – трудно избежать «высокого» соблазна, когда все кругом склонны поддерживать его. Соответствие этому представлению требовало от самих королей и определенной доли самоотдачи, но, увы! – Quod licet Iovi, non licet bovi, а не наоборот. И столь печально известная историкам моральная деградация рода Меровингов, превращение их в кутил, которых от простых людей отличал только разве что королевский размах загулов, может иметь в своей основе, с психологической точки зрения, шаткую позицию «сыновей бога». Не находится ли часть ядра этой темы в проблеме внутренней метаморфозы личности в ситуации не вполне обоснованного возвышения? Ведь о своем небесном происхождении чаще всего вспоминают после падения. 86
И «… » /24, с. 142—143/. В результате в Европе впервые происходит замещение наследования королевской власти по крови церемонией миропомазания на престол христианской Церковью. С одной стороны, эта церемония сближала европейских королей с древними царями Израиля из Ветхого Завета, с другой, положила начало многовековой борьбы между Церковью и монархами за первое место под солнцем. И возникшая между историческими традициями межа оттеснила реальную историю Меровингов в тень, где она стала источником легенд и преданий.
Церемония лечения золотухи королями-врачевателями, начиная с простого возложения рук, а точнее – с прикосновения ко лбу или к больному месту, пройдя христианскую фазу осенения крестом пациента и его ран, к Новому времени превратилась в пышный, разработанный до тонкостей, церемониал – принадлежность абсолютных монархий. Но именно с наступлением эпохи Возрождения, когда начинается пересмотр старых верований, приходит и распространение неверия во врачебные достоинства королей, которое до этого проявлялось только в единичных случаях. И это – первая ласточка, извещающая о перемене в отношении к представлению о божественном происхождении (или – божественном Провидении, как в случае Капетингов) королевской власти. И хотя пышный церемониал служит компенсацией распространению этого неверия, призван скрыть его, но он, как всегда, для проницательных людей только подчеркивает опадание внутренних содержаний. Начиная с XVI века старинная словесная магическая формула, которой короли Франции сопровождали акт исцеления, заменяется на: «Король руки на тебя возлагает, Господь от недуга тебя исцеляет», что отражает факт осознанной передачи своих способностей Господу. И со временем приходит осознание необходимости более веских доводов в защиту законности своего положения, а точнее – прав и власти. И один из таких доводов могла быть и более серьезная проработка генеалогических древ, поиск «доказательств» своего происхождения, если и не от богов, то – от Девы Марии, от Марии Магдалины… или хотя бы от Константина Великого. 87 88 89
Но первый удар по представлениям о священности королевской власти нанесла грегорианская реформа во второй половине XI века, названная так по имени папы Григория VII (Гильдебранда). Её целью, в первую очередь, было лишить мирских владык их сверхъестественного облика, низвести европейских королей до уровня простых смертных, властных только над вещами сугубо земными. При Григории VII эльзасский монах Манегольд Лаутенбахский в трактате, посвященном апологии папской власти, объяснял, что король, избранный, дабы препятствовать деяниям злых людей и защищать людей добрых, должен, если уклонится от исполнения своих обязанностей, быть лишен сана, ибо в подобном случае он несомненно «сам расторгает соглашение, силою коего произведен он в короли» /24, с. 205/. Реформаторское течение XI века, представляя собою, прежде всего, стремление положить конец старинному смешению мирского и духовного, не только ставило духовную власть на земле выше королевской, но и развенчивало священный ореол вокруг последней, и тем самым принижало положение королей в глазах их подданных.
Отношения между мирской властью и Церковью ужесточились из-за нововведений этого папы до того, что император Генрих IV (1050 – 1106) низложил Григория VII, устроив Собор немецких епископов в Вормсе, на что Григорий ответил первым отлучением Генриха. Это играло на руку тем немецким аристократам, которые хотели свергнуть императора. Тогда Генрих, чтобы удержать престол, пришел в суровый мороз пешком к папе римскому, который тогда жил в замке Каносса между Моденой и Пармой, и формально прося прощения, три дня простоял у ворот замка, пока его не впустили… «Пойти в Каноссу» стало нарицательным выражением для обозначения поражения и господства Церкви над государством.
Мнение Григория VII о монархической власти выражено в его знаменитом послании, адресованном епископу мецскому Герману (от 15 марта 1081 г.) В эту пору он вторично отлучил от церкви Генриха IV и начал борьбу за воплощение своих идей «… …» /24, с. 206—207/. Много ли значит король, каким бы могущественным он ни казался на Земле, рядом со священником, способным «единым своим словом» пресуществить хлеб и вино «в тело и кровь Христовы»? – Вот вопрос, постановка которого в XI веке заставила придворных историков и самих королей искать доказательства божественного Провидения в факте правления конкретного человека. И способность лечить золотуху наложением руки – ответ, оставшийся со временем в основном для простолюдинов, за сердца и умы которых вели борьбу короли и папа римский.