Андрей Коваль – Пепельный путь. Знак символа (страница 1)
Андрей Коваль
Пепельный путь. Знак символа
Глава 1. Пепел на ладонях
«Кто оглядывается, тот спотыкается». – Ингрийская пословица
Месяц Аэрилон, 2001 г. Э.С.
Время: Раннее утро
Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах
Сознание возвращалось неохотно – липкое, вязкое, словно ему приходилось продираться сквозь слой спекшейся смолы, застывшей в горле и ушах. Лекс открыл глаза. Несколько долгих секунд он бессмысленно пялился в каменный свод над головой. Тот был неровным, грубо тесаным – следы зубьев древних инструментов оставили на граните рваные рубцы. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на внутренности гигантского, окаменевшего зверя.
Камень. Только камень. Холодный, тяжелый, тысячелетний. Он впитал в себя все запахи этого мира: сырую плесень, древнюю копоть, застоявшуюся кислятину и еще что-то неуловимое – сладковатую гниль, которую Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно, как пес узнает след. Так пахнет время. Так пахнет забвение.
Он попытался сесть и едва не задохнулся. Резкая боль – будто раскаленный прут – пропорола поясницу и рванула по мышцам спины, раздирая их на ленты. Три месяца в регенерационной капсуле Древних не прошли даром. Тело, собранное наноботами по кускам, казалось чужим – механизмом, собранным из деталей чужого, незнакомого конструктора. Каждое движение отдавалось скрипом в суставах, каждый вздох – тупой болью в ребрах, которые срастались заново, норовя встать криво.
Лекс спустил ноги с каменной лежанки, застланной поверху овечьей шкурой, и уставился на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, от которой не спасало ни усилие воли. Пальцы, когда-то уверенно державшие паяльник и ювелирную отвертку, сейчас напоминали старые, рассохшиеся ветки.
Цепочки на шее – той самой, простой, с Земли, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях, её было и это настораживало и пугало одновременно.
– Очухался, – раздалось от дверного проема, и голос резанул по тишине, как точильный камень по лезвию.
Лекс поднял голову. В проеме стоял Шило. Сталкер опирался плечом о косяк, прихрамывая на правую ногу – ранение в ущелье так и не зажило до конца. Лицо его, вечно кривящееся в какой-нибудь ехидной усмешке, сейчас было осунувшимся и серым. Глаза смотрели цепко, по-сталкерски, но под ними залегли черные тени, а небритая щетина казалась гуще обычного.
– Третий день пошел, как ты очнулся, – сказал он, входя в комнату и грузно опускаясь на грубо сколоченный табурет, который жалобно скрипнул под ним. – Айрин места себе не находила. Все тут с тобой сидела, разговаривала. Мы уж думали, ты решил до следующей зимы проспать. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «Долгий сон – к долгой жизни». Она, правда, еще добавляла: «Или к вечному». Так что мы тут, знаешь, немного волновались.
– Айрин… – голос Лекса сорвался на хрип, горло пересохло так, будто он сутки жрал песок. Он откашлялся, и в груди засаднило, заскребло изнутри. – Где она?
– Пошла за водой. Сказала, что, когда ты очнешься, тебе понадобится горячий отвар. Агафья трав надавала, серебрянку там, кровокорень… – Шило усмехнулся той своей неизменной усмешкой, за которой привычно прятал все, что лежало глубже поверхности. – Бабка моя говаривала: «Женщина, которая ждет мужчину, либо готовит ему еду, либо точит на него нож». Айрин, судя по всему, выбрала первое. Хотя, зная ее, нож у нее тоже наточен. Так, на всякий случай.
Лекс слабо улыбнулся, и от этого движения кожу на лице стянуло. Шило был единственным человеком, не считая Айрин, кто мог шутить даже в преисподней. Эта его черта, раздражавшая Лекса в первые дни знакомства своей неуместностью, теперь казалась почти родной. Якорем нормальности в мире, сошедшем с ума.
– Помоги встать, – попросил Лекс.
Шило крякнул, подхватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Лекс пошатнулся, вцепился в стену и несколько мгновений просто стоял, привыкая к вертикальному положению и чувствуя, как кровь с шумом отливает от головы, оставляя после себя пустоту и звон. Перед глазами поплыли тени, и он зажмурился, пережидая приступ дурноты.
– Крепись, командир, – Шило хлопнул его по плечу и тут же отдёрнул руку, заметив, как Лекса качнуло. – Осторожней ты. Три месяца в железяке – не шутка. Вон, бабка моя говаривала: «Кто долго лежит, тот потом долго ходить учится». Правда, она еще добавляла: «А кто долго ходит, тот потом долго лежит». Но это уже философия. Слишком сложная для меня.
– Твоя бабка была философом, – прохрипел Лекс, открывая глаза.
– Она была мудрой женщиной, – важно кивнул Шило. – Ладно, я пойду, скажу остальным, что ты очухался. А то Клык уже третью смену на посту стоит, волнуется, сам не свой. Кор-Дум в кузнице замкнулся, оттуда только молот стучит, как сердце у взбешённого тролля. Зураб… ну, Зураб как Зураб, молчит в тряпочку и топор точит. Но ты его знаешь.
– Шило, – перебил Лекс, но без злости.
– А, да. Иду уже. – Он хлопнул себя по ляжке, поднялся и, прихрамывая, вышел, оставив Лекса одного в гулкой тишине.
Тишина вновь обступила его, но теперь она была другой – не пустой, а наполненной далекими, едва слышными звуками: где-то капала вода, гудел ветер в вентиляционной шахте, и сквозь каменную толщу пробивался ритмичный стук молота Кор-Дума. Лекс обвел взглядом помещение – бывшую диспетчерскую старой шахты, которую они обжили под командный центр. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где виднелись следы древней кладки, более аккуратной, почти ювелирной – работа Террексов. В углу, на специальной каменной подставке, вырубленной прямо в скале, лежал браслет «Скиталец». Айрин оставила его здесь. Знала, что он первым делом потянется к нему.
Он шагнул к подставке. Ноги дрожали, но держали. Взял браслет в руки. Металл был теплым – от тепла камня, от ее тепла. Родной холодок, ставший частью его самого, пробежал по пальцам, забрался под кожу. Лекс надел его на левую руку, и в тот же миг перед глазами привычно вспыхнула голограмма. Схемы, линии, данные потекли перед внутренним взором, накладываясь на реальность. Архитектор – вернее, та его часть, что жила в браслете – приветствовал своего носителя.
*«Наследник, – раздался в голове ровный механический голос, лишённый эмоций, но отчего-то сейчас, после трех месяцев тишины, казавшийся почти родным. – Рад вашему пробуждению. Регенерация завершена на 100%. Эфирная интоксикация снижена до 7%. Рекомендую избегать перенапряжения в ближайшие 96 часов». *
– Спасибо, – прошептал Лекс, чувствуя, как губы кривятся в горькой усмешке. – Успокоил.
«Есть данные, требующие вашего внимания», – продолжил Архитектор, проигнорировав сарказм. Машина. Она не понимала иронии.
Перед глазами развернулась голографическая карта, спроецированная прямо на каменную стену. Лекс узнал очертания континента Терра-Дорум. Эльфийский доминион на западе, дворфийские горы на северо-востоке, драконидские степи на юге. И несколько мигающих красных точек, пульсирующих в такт его собственному сердцу.
– Кристаллические поля? – спросил Лекс, хотя знал ответ.
«Да, Наследник. Эфирный фон в районе Кристаллических полей претерпел значительные изменения за последние три месяца. Колебания стали более хаотичными, амплитуда сигналов живых существ снижается. На основании анализа могу предположить, что скорость истощения людей выросла примерно на 40%. Кристаллы стали агрессивнее – они вытягивают жизненную силу быстрее, чем раньше».
– На сорок процентов? – Лекс сжал кулак, и костяшки пальцев побелели, кожа на них натянулась до хруста. – Это значит…
«Это значит, что люди, которые три месяца назад могли продержаться полгода, сейчас сгорят за три-четыре месяца. Условия ухудшились».
– Сколько их? Сколько людей?
«Точная оценка затруднена. На основании эфирной сетки можно предположить, что количество живых людей на полях составляет от пяти до шести тысяч. Идентифицировать отдельных лиц невозможно – эфирные сигнатуры слишком размыты на таком расстоянии».
Лекс закрыл глаза. Пять-шесть тысяч. Цифра, за которой стояли не просто единицы статистики, а живые люди. Корней, старый мудрый раб с мозолистыми, но добрыми руками, научивший его выживать в первые, самые страшные дни. Марфа, молчаливая, добрая женщина, которая делилась с ним последней коркой хлеба. Гринька, перепуганный подросток, смотревший на Лекса как на чудо, на сошедшего с небес спасителя. Они были где-то там, среди этой страдающей массы. Живы ли?
– А Грым? Старый Город?
«Эфирная активность в районе Старого Города усилилась. Зафиксированы множественные аномалии. Тоннель, ведущий в город, заблокирован – предположительно, искусственно. Определить состояние объекта „Грым“ не представляется возможным».
Лекс помолчал, переваривая информацию. Потом спросил то, что мучило его больше всего, что жгло изнутри раскаленным железом:
– А Вэл'Шан? Где он? Что делает?
Пауза. Архитектор ответил не сразу. Секунда, другая – для машины это вечность.
«У меня нет доступа к данным о передвижениях Магистериума. Моя сигнатура в их сетях была скомпрометирована. Информация о действиях Вэл'Шана отсутствует».
– Небесное Око? Что это?
«Орбитальная станция Древних, оснащённая сенсорами прямого наблюдения. В легендах её называли „глазом“, который видит всё. Для доступа требуется полная авторизация Наследника. На данном этапе мои полномочия недостаточны».