Андрей Кощиенко – Сакура-ян (Книга 6-2) (страница 21)

«А если сейчас будет сообщение о том, что у Хризантемового трона появился наследник? — приходит в голову совершенно разумное предположение. — Если ниппонцы, и в самом деле, опечалены неважными делами в императорской семье, то новость получается вполне себе национального масштаба. Ну не война же началась, в самом–то деле?»

(несколько минут спустя)

Ха! Я угадал!

Только что лучащаяся счастьем молодая красавица–дикторша сообщила с экрана телевизора, что принцесса Айко беременна мальчиком, а не девочкой, как считалось раньше. Ошибка в определении пола произошла «из–за слишком ранних сроков диагностики».

Вообще, конечно странно, во всеуслышание сообщать столь деликатные, на мой взгляд, подробности. Но, оценивая поведение находящихся рядом со мною японцев, похоже, всё нормально. Они улыбаются, и на вид весьма довольные. Судя по этому, сегодняшним вечером у них будет отличный повод — «накатить во славу Императора и не только». Наверное, очешуительно приятно быть любимым монархом. В стране тебя все знают, интересуются твоими делами и проблемами, стремятся помочь. И ты такой, с доброй улыбкой мудрого старца, ездишь по улицам в кабриолете кремового цвета с откинутым верхом, купаясь в волнах любви и уважения… Я бы не отказался с месяцок побыть на месте императора Японии.

«И ещё одна важная новость, — всё так же лучась счастьем, сообщает дикторша. — Сегодня, император Акихиро подписал указ о награждении гражданки Хангук, госпожи Пак ЮнМи, орденом „Драгоценной короны первой степени“ и гражданина Ниппон, господина Такаси Акиро, орденом „Восходящего солнца четвёртой степени“ за особые заслуги перед Ниппон»…

«Оу! Всё пошло в одном информационном пакете, — говорю сам себе, смотря на появившиеся на экране рядышком фотографии меня и Акиро. — И не рождённый ещё наследник и я с Акиро».

Вижу, как люди, смотревшие телевизор поворачиваются ко мне с выражением изумления и недоумения на лицах. Рядом раздаётся восхищённый вздох Харуко. Дикторша предлагает «следить за развитием событий» на их канале и исчезает с экрана.

— Уважаемая, госпожа Пак ЮнМи, — произносит режиссёр, видимо являясь наиболее авторитетным лицом среди присутствующих либо первым, кто сумел справиться с удивлением. — Позвольте выразить Вам искренние поздравления по случаю столь высокой награды. Для всех нас большая честь находиться рядом с Вами в этот знаменательный день. Мы восхищены Вашими выдающимися достижениями и рады возможности отдать должное Вашим неоценимым усилиям…

Мужчина, прижав руки к бокам, низко кланяется. Японцы, дружно повторяют его движение. Поскольку я уже предавался размышлениям о том, как буду реагировать на публике, когда меня наградят, вежливо, может быть, даже где–то немного милостиво, наклоняю в ответ голову. Прыгать весёлой школьницей, крича «аа–а, меня наградили, наградили!», неуместно. Не тот уровень награды. Если бы какой–нибудь значок дали, то тогда да, можно было бы и поскакать, а тут нужно соответствовать.

— … Позвольте выразить Вам, госпожа ЮнМи, нашу искреннюю благодарность за тот бесценный вклад, который Вы внесли в развитие и процветание нашей страны, жертвуя частью своей жизни ради блага Ниппон, — произносит режиссёр, выпрямившись и продолжая свою торжественную речь. — Мы глубоко ценим Ваши неустанные усилия и самоотверженность, столь необходимые для достижения выдающихся результатов. Ваш пример вдохновляет нас всех стремиться к новым высотам и служить во благо нашей великой родины…

Он ещё раз низко кланяется, ниппонцы повторяют за ним. Я отвечаю им поклоном, стараясь сделать его не так низко, как они, и распрямляюсь. Используя подготовленную ранее заготовку, говорю, что это для меня очень большая честь — получить столь высокую оценку моих усилий от японского народа и его Императорского Величества. Кланяюсь ещё раз. Дальше стоим, смотрим друг на друга, японцы — на меня, я — на них. Я, от того, что не знаю, что дальше делать, съёмочная группа, по–видимому, тоже пытается определить, как ей дальше общаться с человеком, которого наградили высшим орденом Японии.

— Господин режиссёр, — произношу я, решив, что хватит стоять, испытывая чувство неловкости.

— Хай! — мгновенно отзывается тот.

— Давайте вернёмся на съёмочную площадку и закончим начатую работу. Иначе я выбьюсь из своего сегодняшнего расписания.

— Хай! — восклицает, соглашаясь мужчина. — Нужно работать!

— Все по местам! — командует он своим подчинённым и, указывая рукою направление, вежливо, с поклоном, предлагает мне: — Пожалуйста, Агдан–сама.

Через пару секунд косолаплю по коридору в направлении негасимых софитов. Вся съёмочная группа, включая Харуко, видимо, не рискнув обогнать, почтительно тащится следом за мной.

«Вот придурки! — досадуя на ситуацию, думаю я о японцах и о своей сопровождающей. — Нашли момент для поклонения. Главное — в кимоно сейчас не запутаться. Падать нельзя! У меня уже не тот для этого уровень!»

(несколько позже)

Всё! Отстрелялся! Съёмки закончились, грим с меня сняли, и по времени уложились. Даже успел сделать совместное фото с осмелевшим стафом. Со своим личным телефоном никто ко мне не лез (у людей есть понятие о субординации). А вот групповой снимок — пожалуйста.

Тепло попрощавшись со всеми, вышедшими меня проводить (кажется съёмочная группа стала в несколько раз больше, чем была), сажусь в машину.

Поудобнее устроившись на сидении, прошу у Харуко воды. Та с готовностью достаёт чуть прохладную бутылочку и, открыв, подаёт мне. Напившись, возвращаю. Смотрю, как девушка старается сделать всё быстро, стремясь угодить. Не знаю, следует мне просить её, чтобы она «не заморачивалась» или оставить так, как есть? Вдруг мои слова её разочаруют? Судя по поведению, я сильно вознёсся вверх в её табели о рангах, а предложение общаться «как прежде», может понизить меня по уровням…

Вспомнив, чего успел наговорить Харуко–сан, и как себя до этого вёл, чувствую, что начинаю краснеть. Как назло, встречаюсь глазами с японкой. Не сумев сдержаться, улыбаюсь во все тридцать два зуба. Какие нафиг — «уровни»? Поздняк метаться и пить «Боржом», пытаясь корчить из себя VIP–персону! Раньше надо было суетиться! Или думать…

— ЮнМи–сама, вы такая невероятная! — восклицает Харуко, видимо расценив мою улыбку как приглашение к разговору.

— Сама себе удивляюсь, — признаюсь в ответ.

— Вы так молоды, но уже успели совершить столько выдающегося и получили за это такое огромное признание! Если бы мне удалось сделать хоть каплю из того, что сделали вы, я была бы такой счастливой!

Смотрю на восхищённую девушку, пытаясь найти внутри себя счастье. Чёт как–то оно не находится, вместо него — одни сплошные заботы. Вот если бы она, обняв, прижалась ко мне, то я бы был… ну пусть не счастлив, но сильно доволен, скажем так. Однако «руссо туристо, облико морале», нельзя. Я ведь решил, что «всё»! Моё слово — кремень и властвует над миром! Даже над блестящими коленками Japanese girls!

Внезапно меня «торкает». Замерев, продолжаю таращиться на Харуко, которая продолжает говорить. Что именно, не слышу, прислушиваюсь к тому нечто, вдруг закрутившемуся в моей голове. Какая–то мысль… Ценная…

— ЮнМи–сама? — остановив говорильню, осторожно вопрошает девушка, видимо заметив, что я молчу и только лупаю глазами. — Всё в порядке?

— Дай мне мой телефон! — невежливо требую я в ответ, протягивая руку.

Та, словно так и надо, совершенно не обижается и выполняет требование. Хватаю аппарат и, достав из него стилус, быстро набираю в текстовом редакторе строчку: «Japanese girls living in a land, So far and lovely…»

Всё! Мыслеобраз пойман и надёжно зафиксирован на физическом носителе, никуда теперь не денется!

Убираю писчую принадлежность, нажатием кнопки гашу экран смарта. Поднимаю голову, смотрю на настороженно замершую попутчицу.

— Харуко–сан, прошу прощения за свою несдержанность, — извиняюсь перед ней. — Нужно было торопиться, чтобы идея не успела ускользнуть. Из–за вас могла появиться другая. Ведь я уже говорила вам, что вы невероятная муза?

В ответ мне прилетает невнятный звук.

— Я снова увидела какая ты красивая, Харуко, — говорю я, переходя на менее официальный стиль речи, — и придумала про тебя песню.

— Про меня?

— Ну, она как бы сразу о всех японских девушках, но ведь ты же — japanese girl? Поэтому она и о тебе. Может, завтра я даже исполню её первый раз. Надеюсь, тебе понравится…

Задумываюсь над данным обещанием, вспоминая содержание текста песни. Чёт как–то оно по смыслу не совсем подходит для песнопений от девушки для девушки. Фраза «Ты моя японская девушка, ты так мне нужна…» определённо несёт в себе двоякий смысл…

— ЮнМи–сама, прошу прощения, если моя просьба покажется вам дерзкой, — произносит Харуко, отвлекая от размышлений: не попал ли я впросак. — Можно мне вас обнять?

Смотрю на японку, соображая, к чему сей вопрос? Она подслушала мои мысли, или я, увлёкшись, произнёс их вслух, не заметив?

— Мне больше нечем отблагодарить вас за то, как вы ко мне относитесь. Всё, что у меня есть, у вас есть тоже или вам не нужно. Но вы сказали, вам нравятся мои объятия… Можно?

Молча киваю в ответ, отчётливо при этом понимая, что безрассудно суюсь в узкую нору, в которой могу застрять так, что оставшимся снаружи будет проще меня похоронить, чем организовывать спасательную операцию. Однако соблазн сильнее доводов разума. А вдруг я ей действительно нравлюсь?