Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 11)
Тот молчал, уставившись на место введения. Его скепсис боролся с профессиональным интересом. Но вот что-то изменилось. Аппарат ЭКГ у изголовья, до этого вырисовавший тревожный рисунок, начал менять тон. Частота сердечных сокращений, которая падала, замедлила свое падение. Через минуту она стабилизировалась. Еще через две — давление поползло вверх.
Бакулев тяжело вздохнул. Он подошел ближе, внимательно рассмотрел конструкцию иглы в руках Льва.
— Ладно, Лев Борисович, — его голос потерял прежнюю агрессию, в нем звучала усталая покорность фактам. — Ты убедил. Это… эффективно, чертовски эффективно. — Он помолчал, глядя на закрепленную иглу. — Учи моих людей. Но если будет сепсис, остеомиелит… — он ткнул пальцем в грудь Льва, — отвечать тебе, товарищ директор.
Лев снял маску, на его лице выступила испарина, но в глазах горел огонь.
— Организуем обучение сегодня же. И про сепсис — контроль стерильности будет тотальным.
Бакулев, кивнув, развернулся и вышел из операционной, уже отдавая распоряжения дежурной сестре насчет сбора хирургов. Конвейер спасения получил новую, жизненно важную деталь.
Кабинет Льва на шестнадцатом этаже больше напоминал чертежную мастерскую, чем место руководителя. На большом дубовом столе, отодвинув в сторону кипы бумаг, Лев разложил несколько крупных листов ватмана. На них были изображены сложные чертежи: кольца, спицы, стержни, гайки. Эскизы аппарата внешней фиксации.
В кабинете, кроме Льва, были Юдин, главный инженер Крутов и Сашка. Воздух был густ от табачного дыма — курили все, кроме Льва.
— Смотрите, — Лев обвел карандашом одно из колец на чертеже. — Основной принцип — чрескостный остеосинтез. Спицы проводятся через кость выше и ниже перелома, фиксируются на этих кольцах. Затем кольца стягиваются стержнями. Мы можем менять расстояние, угол, добиваясь идеальной репозиции отломков.
Юдин, прищурившись, изучал чертежи с хирургической пристрастностью.
— Кольца должны быть разъемными, Борисов, — он ткнул длинным пальцем в рисунок. — Иначе как накладывать? Резать мягкие ткани по всей окружности? Это же калечащая операция! — Он взял карандаш и на свободном поле быстрыми штрихами набросал свой вариант — кольцо с защелкой или винтовым соединением. — Вот так, наложили и замкнули. Материал только нержавеющая сталь. Никакого железа, которое заржавеет в ране через неделю. Только нержавейка.
— Все верно, я уже дал распоряжение инженерам товарища Крутова подготовить нужную сталь. — уточнил Лев.
Крутов, до этого молча кивавший, внес свое предложение:
— Резьбу на стержнях и гайках надо делать мелкую. Чтобы была точная регулировка. И ключи унифицированные. Чтобы хирург в операционной не искал подходящий гаечный ключ.
— Сделаем, — бросил Сашка, делая пометку в своем вечном блокноте. — Найдем токаря-виртуоза, без этого никак.
В этот момент дверь кабинета с силой распахнулась. На пороге стоял парторг института, Силантьев. Его лицо было красным от возмущения.
— Борисов! Вы с ума сошли? — он, не здороваясь, подошел к столу и стал тыкать пальцем в чертежи. — Что это за… велосипеды? Я только что из цеха! Там инженеры Крутова сталью разбрасывается! Вы будете тратить дефицитную сталь, время инженеров на эти… скобы⁈ — Его голос сорвался на фальцет. — На фронте солдаты с палками воюют, патронов не хватает, а вы тут фантастику собираете! Нужны простые, надежные шины! Деревянные! А не эта… механика!
В кабинете повисла тягостная пауза. Сашка замер, Крутов потупил взгляд. Лев собрался с мыслями для ответа, это вообще не дело для парторга, но его опередил Юдин.
Сергей Сергеевич медленно повернулся к Силантьеву. Его высокий, худой стан казался еще выше. Он не повысил голос, но его тихая, холодная речь резала воздух, как скальпель.
— Товарищ парторг, — начал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Эти «велосипеды» позволят солдату с раздробленной голенью не только остаться на двух ногах, но и вернуться в строй через три месяца. А ваша надежная деревянная шина отправит его на инвалидность на всю жизнь. — Юдин сделал шаг вперед, и Силантьев невольно отступил. — Выбирайте: сэкономить сейчас на нескольких килограммах стали или получить калеку, который будет обузой для государства, своей семьи и, простите, для вашей партийной совести. Я, как коммунист, — Юдин отчетливо выговорил эти слова, — выбираю сталь. Я выбираю возвращение бойца в строй. А вы?
Силантьев побледнел. Его агрессия сдулась, словно проколотый воздушный шар. Он беспомощно поводил глазами по суровым лицам собравшихся, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.
Лев перевел дух. Он посмотрел на Крутова.
— Николай Андреевич, делаем из того, что есть. Первые три прототипа через неделю. Назовем его… аппарат Борисова-Юдина.
Юдин хмыкнул, поправляя очки.
— Название — дело десятое, Борисов. Лишь бы работал, и чтобы Силантьев нам больше не мешал.
Его привезли с передовой с пометкой «буйный». Боец, старший сержант, был привязан к койке в отдельной палате. Он не лежал в ступоре, как пациенты Сухаревой. Он метался, его тело било в судорожных припадках, слюна с розовой пеной от прикушенного языка стекала на подушку. Когда приступ ненадолго отпускал, он не узнавал никого, его глаза были полы животным ужасом и яростью. Он пытался кричать, но из горла вырывались только хрипы. Это было лицо без личности, стертое ударной волной.
У его койки стояли Лев, Груня Ефимовна Сухарева и Николай Сергеевич Простаков. Последний держал в руках небольшой флакон с бесцветной жидкостью.
— Эпилепсия, — тихо констатировала Сухарева. — Органическая. Спровоцированная черепно-мозговой травмой, судорожный очаг. Стандартные седативы — барбитураты не помогают. Только угнетают дыхательный центр.
— Фенитоин, — так же тихо сказал Простаков. Он встряхнул флакон. — Прошел доклинические испытания на животных. Должен купировать судорожную активность. Механизм — блокада натриевых каналов в нейронах.
Лев смотрел на бойца. Вид этого сильного, сломленного человека был невыносим. Это была не боль души, как у других, это был слом самого механизма.
— Рискнем? — спросил он, глядя на Сухареву.
Та кивнула, ее умное, серьезное лицо было напряжено.
— Иного выхода нет, без этого мы его потеряем. Он умрет от истощения или травмирует себя во время приступа.
Под наблюдением Льва и Сухаревой, медсестра, стараясь не смотреть в дикие глаза сержанта, ввела препарат внутримышечно. Прошло десять минут. Двадцать. Боец продолжал биться, Лев уже начал терять надежду.
Но через тридцать минут судороги стали слабее. Еще через десять прекратились совсем. Тело сержанта обмякло, тяжелое, потное. Его дыхание из хриплого и прерывистого стало глубоким, ровным. Он погрузился в сон, не похожий на постинсультную кому, а в настоящий, исцеляющий сон.
Сухарева подошла к койке, поправила одеяло. Она повернулась к Льву, и в ее глазах Лев увидел не торжество, а суровое удовлетворение ученого, гипотеза которого подтвердилась.
— Это не лечение, Лев Борисов, — сказала она. — Это снятие симптома. Фенитоин не вернет ему память и не снимет страх. Но без этого симптома у меня теперь есть шанс с ним работать. Теперь он доступен для психотерапии.
Лев вздохнул. Еще один рубеж был взят. Война на уровне нервной клетки.
Михаил Анатольевич Баженов стоял перед своим детищем — небольшой установкой для помола и смешивания. По конвейерной ленте тёк сероватый порошок. Он поймал горсть, растер между пальцев и с отвращением бросил обратно.
— Грязь! — проворчал он. — Сплошная грязь! Крупные кристаллы, примеси… Идеальная фракция — до 50 микрон, а у нас как песок. — Он обернулся к Льву, который только что вошел. — Лев, без нормальной центрифуги и вибросита мы будем делать абразив для шлифовки, а не антисептик!
— А если просеивать вручную? — предложил Лев, зная, что это тупик.
— Вручную? — Миша снял очки и яростно протер их халатом. — Ты знаешь, какой выход? Десять процентов! Остальное в отходы. А сырье-то дефицитное!
В дверь постучали. Вошел Сашка, с лицом, выражавшим крайнюю степень усталости.
— Миш, с пергаментом все плохо. Запасов очень мало. — Он увидел выражение лица Баженова и поднял руку. — Знаю, знаю! Но я нашел выход, целлюлозный комбинат. У них есть брак — толстая оберточная бумага. Мы можем попробовать пропитать ее воском. Это будет не пергамент, но… лучше, чем ничего.
— Воск? — оживился Миша. — А если добавить парафин? Чтобы не трескался на морозе? Давай пробовать!
Лев наблюдал за этим диалогом с горьковатым удовлетворением. Они учились обходиться тем, что есть. Рождалась новая, кустарная, но эффективная технология.
В это время в лаборатории Сергей Викторович Аничков, фармаколог, работал над новой формой — мазью. Порошок Баженова был эффективен, но легко вымывался из ран кровью и гноем.
— Ланолин и вазелин, — бормотал он, смешивая компоненты на водяной бане. — Создаем барьер. Мазь будет держаться сутками. — Он добавил в жировую основу тщательно отмеренную порцию порошка Баженова. — Стрептоцидовая мазь, название пока рабочее.
Лев подошел к нему.
— Сергей Викторович, как успехи?
— Смотри, — Аничков намазал немного мази на стеклянную пластину. — Текстура приемлемая, не растекается, но и не слишком густая. Теперь испытания на адгезию и высвобождение действующего вещества.