Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 12)
В другой части этажа, в стерильной зоне, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Миша Баженов (перебежавший сюда от своих порошков) стояли у большого стеклянного биореактора. Внутри булькала мутная жидкость.
— Выход стабильный, — сказала Ермольева, сверяясь с лабораторным журналом. — Но все равно низкий. Ключевая проблема — гидроксилирование на одиннадцатой позиции. Химический метод дает слишком много примесей.
— А если использовать микробиологический метод? — как бы случайно, предложил Лев, стоявший рядом. — Есть же работы по ферментации. Подобрать штамм микроорганизмов, которые смогут проводить эту реакцию. Это удешевит процесс в разы.
Ермольева и Баженов переглянулись. Идея витала в воздухе, но Лев сформулировал ее с такой точностью, будто знал готовый ответ.
— Микробиология… — протянула Ермольева. — Да, это возможно. Но штаммы… их поиск займет время.
— У нас нет времени, Зинаида Виссарионовна, как всегда, — мягко, но настойчиво сказал Лев. — У нас есть недели. Используйте все ресурсы, это не только противовоспалительное. Это шок, ожоги, отек мозга. Это ключ к десяткам состояний, которые до этого были приговором.
Груня Ефимовна Сухарева положила на стол Льва несколько листов.
— Первые «Методические рекомендации по работе с военным неврозом», — объявила она. — Это не брошюра, конечно. Но это система. Описаны основные синдромы: истерические реакции, депрессивные состояния, агрессивное поведение. И методы: от простого собеседования до трудовой терапии.
Лев пролистал листы. Это был прообраз будущих протоколов по ПТСР. Сухая, научная, но невероятно важная работа.
— Отлично, Груня Ефимовна. Размножить и раздать всем начальникам отделений. Чтобы каждый врач знал, что делать, когда сталкивается не с раной, а с сломленной душой.
Глава 6
Стальные нервы и стальные скобы ч.2
Поздний вечер. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сконцентрироваться на отчетах. Глаза слипались. Вдруг дверь открылась без стука, на пороге стояли Громов и Артемьев. Лица у них были усталыми, но собранными, как у людей, привыкших к ночным вызовам.
— Не помешаем? — голос Громова был риторическим вопросом. Они уже входили.
Артемьев, не говоря ни слова, положил на стол Льва папку с грифом «Сов. секретно».
— Приказ по ГКО. И личная благодарность от Сталина за туннель.
Лев открыл папку. Там были чертежи и отчет о завершении первого этапа строительства. Его мысленно вернуло на несколько лет назад, в 1938 год. Он тогда, используя все свое влияние и знание будущего, сумел выйти на Громова с безумной идеей: построить секретный подземный ход из Ленинграда. Он аргументировал это необходимостью эвакуации стратегических кадров и грузов в случае войны или блокады города. План был утвержден на самом верху. Рабочих набирали из дальних уголков страны, без связей в Ленинграде, и все они подписали бумаги о неразглашении. И вот теперь этот туннель, о котором не знали даже многие в Генштабе, стал единственной «ниточкой жизни».
— И как… функционирует? — спросил Лев, откладывая папку.
— Пока работает, — сухо ответил Артемьев. — Эвакуировали первую партию детей из детского дома. И группу физиков. С продуктами пока сложнее, но запустили обратный поток.
Лев посмотрел на него.
— А обычных людей? Рабочих с заводов? Женщин, стариков?
Громов покачал головой, его лицо было каменным.
— Нельзя, Лев. Начнется паника, срыв производства. Туннель — для стратегических кадров и грузов. Это приказ сверху.
— То есть, Иван Петрович, мы спасаем избранных? — в голосе Льва прозвучала горечь.
Артемьев холодно парировал, глядя на него прямо:
— Мы спасаем будущее страны. Твой «Ковчег» такая же избранность, прими это. Не всем дано умереть героем. Кому-то нужно выжить и работать.
Лев сглотнул. Он ненавидел эту логику, но понимал ее безжалостную правоту.
Артемьев неожиданно достал из портфеля плоскую фляжку.
— Шустовский, — пояснил он. — Очень недурный коньяк. Выпьем?
Они выпили молча, без тостов. Коньяк обжег горло, но не согрел душу.
— А что там с Лешой? Есть новости? — спросил Лев, ставя стакан.
— Жив, здоров, что самое главное, — отрубил Громов. — Больше сказать не могу.
— А как с противовоздушной обороной Куйбышева? — продолжал Лев.
— Все надежно, — ответил Артемьев. — Как в Москве. Немец не прорвется, так что работай и спи спокойно.
— А Сикорский? Вертолеты?
Артемьев хмыкнул.
— Пока не до того. Все силы на фронтовую авиацию, но твой Сикорский работает. Называет свою машину «летающей вагонеткой». Говорит, для санитарной эвакуации — идеально. Вертолеты будут, я обещаю. Но скорее уже после войны.
Они допили коньяк. Громов и Артемьев ушли так же внезапно, как и появились. Лев остался один в тишине кабинета, с тяжелым осознанием того, что он — часть этой гигантской, безжалостной машины, которая ради будущего жертвует настоящим.
Квартира Борисовых в доме для руководства была небогатой, но уютной. Пахло пирогами, которые испекла Анна, и старыми книгами. Лев и Катя пришли навестить родителей и сына.
Борис Борисович сидел за столом, заваленным бумагами с грифом «ОБХСС». Он выглядел постаревшим, но в его глазах горел знакомый огонек борца.
— Сын, — сказал он, откладывая папку. — Война все вывернула наизнанку, одни воруют гвозди на стройках оборонительных рубежей, другие — целые составы с медикаментами. — Он понизил голос. — Вчера раскрыли схему, представляешь? Медсестра из госпиталя и завскладом продавали морфий и твои препараты, Лев. Те, что для тяжелых раненых.
Лев почувствовал, как сжались кулаки.
— Вредители… Они получили по заслугам?
— Получили что положено, — холодно ответил отец. — Приговор приведен в исполнение. На этом фронте пощады нет.
Лев кивнул. Он не испытывал жалости, только холодную ярость.
В углу комнаты Анна Борисова сидела с Андрюшей на коленях и читала ему книжку. Мальчик слушал, широко раскрыв глаза. Потом он взял цветной карандаш и начал рисовать на листе бумаги.
— Старые навыки не забываются, Лёва, — сказала мать, поднимая на него взгляд. — Я тут в терапевтическом отделении помогаю, спасибо что разрешил. Хоть какая-то польза. И вижу… странное. Раненые, которые должны бы идти на поправку, впадают в апатию. Стыдятся, что они в тылу, пока другие воюют. Называют это «тыловым синдромом».
Лев внимательно посмотрел на мать. Ее наблюдательность, как всегда, была острой.
— Спасибо, мама, я поговорю с Сухаревой, это ее область.
В это время Андрюша подбежал к дедушке и показал свой рисунок.
— Смотри, деда!
На рисунке был изображен «Ковчег», но с огромным пропеллером на крыше. Он летел над полем боя, а из его окон спускались веревочные лестницы, по которым карабкались маленькие солдатики.
— Папа, а наш дом тоже умеет летать? — спросил Андрюша, глядя на Льва.
Лев взял рисунок. Детская фантазия поразила его своей прозорливостью. Он посмотрел на Катю, потом на сына.
— Нет, сынок, не умеет. Но мы сделаем все, чтобы он всегда оставался крепостью. Самой надежной.
Позже он повесил рисунок на стену рядом со схемой аппарата Борисова-Юдина. Два разных символа одной и той же надежды.
Ночь опустилась над «Ковчегом», принеся с собой не покой, а иное измерение напряжения. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчетах о расходе медикаментов. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в кровавые пятна.
Голова его клонилась к столу. Бумаги под щекой были прохладными. Он не заметил, как провалился в сон.
Ему снился Леша. Не таким, каким он запомнил его при последней встрече — веселым, немного наивным, с горящими глазами. Во сне Леша стоял перед ним в гимнастерке, залитой чем-то темным, липким. Не то грязью, не то кровью. Его лицо было землистым, глаза — пустыми, как у тех контуженных, что лежали у Сухаревой. Он молча протягивал Льву руку. В ней был шприц. Пустой, с разбитым стеклом цилиндра и погнутой иглой. Лев хотел крикнуть, спросить, но не мог издать ни звука. А когда протянул руку, чтобы взять этот шприц, за спиной у Леши возникло бесконечное поле, усеянное такими же пустыми, разбитыми шприцами. Они лежали среди развороченной земли, как странные металлические цветы, и их было тысячи. Десятки тысяч.
Он проснулся от собственного стона. Сердце колотилось, будя в груди отголоски старой, не его боли. В горле стоял ком. Он поднял голову, потянулся к графину с водой, но рука дрогнула, и вода пролилась на отчеты. Он смотрел на это несколько секунд, не в силах двинуться, все еще находясь во власти сна.
Потом встал, подошел к окну. «Ковчег» внизу спал, если это можно было назвать сном. Горели окна операционных, приемного покоя, лабораторий. Его линия фронта. Он повернулся и увидел на стене рисунок Андрюши. «Ковчег» с пропеллером. Детская вера в то, что их дом может летать, может спасать. Он снял рисунок со стены и приколол его рядом с чертежами аппарата внешней фиксации. Два разных подхода к одной проблеме — спасению. Один — технический, сложный, другой же простой и чистой веры.
Дверь тихо открылась. Вошла Катя. Она была в халате, волосы собраны в небрежный пучок. Видно было, что она тоже не спала.
— Лев, ты как? Я услышала ты… стонал? — с обеспокоенным лицом, спросила Катя
— Приснилось муть какая-то, — коротко бросил он, не поворачиваясь.