Андрей Корепов – Свет во тьме. Книга о том, зачем мы ищем знаки судьбы и как не потерять себя в этом поиске (страница 2)

Хотелось бы, чтобы человеческая память работала как бухгалтерская книга: хранила события в хронологическом порядке, со всеми датами, суммами и деталями, без искажений. Но увы, на деле она работает совершенно иначе. Психолог Джером Брунер одним из первых подробно показал, что человек мыслит не фактами, а историями. Мы запоминаем не сухую последовательность событий, а сюжет, в котором есть завязка, поворотный момент и хоть какое-то подобие развязки.

Возьмите простой пример. Вы вспоминаете, как встретили важного для себя человека. Скорее всего, в памяти всплывает не список случайных обстоятельств, а история. Именно в тот вечер вы решили пойти на встречу, хотя обычно отказывались. Именно на этой вечеринке вы оказались случайно. Задним числом эти детали начинают выглядеть не как случайность, а как нечто, что неизбежно вело именно к этому исходу. Это называется эффектом хиндсайта (эффект ретроспективного искажения) — склонностью реконструировать прошлое так, будто оно неизбежно вело к тому, что случилось на самом деле, хотя в момент, когда события происходили, исход был вовсе не очевиден.

За этим стоит ещё одна базовая психологическая потребность — потребность в согласованности. Разрозненные, никак не связанные друг с другом события вызывают у психики дискомфорт. Гораздо спокойнее жить, если можешь связать их в единую нить, пусть даже эта нить придумана задним числом. Именно поэтому так легко проглатываются истории вроде «всё это было неспроста» или «это должно было случиться, чтобы я пришёл туда, где я сейчас». Главное, что связная история успокаивает лучше, чем честное признание в том, что события случайны.

Философ Альбер Камю называл абсурдом именно это столкновение: человеческой потребности в смысле с молчанием вселенной, которая никакого готового ответа предложить не может. По его мысли, трагедия не в том, что жизнь бессмысленна, а в разрыве между нашей жаждой объяснений и тем, как редко мир готов их дать.

Психиатр Виктор Франкл, переживший концлагерь, пришёл к похожему наблюдению, но с другой стороны, со стороны клинической практики. Он заметил, что человек способен вынести почти любые тяготы и лишения, если у него есть хоть какое-то «зачем». Разработанный им подход, логотерапия, строился вокруг идеи, что поиск смысла не побочный продукт психики, а одна из главных движущих сил, определяющих, выживет ли человек психологически в тяжёлых обстоятельствах или сломается.

Современная теория управления страхом смерти (terror management theory) добавляет к этому ещё одну деталь. Экспериментально показано, что напоминание о собственной смертности и столкновение с неконтролируемой, случайной угрозой усиливают у людей тягу к системам, объясняющим мир и дающим ощущение порядка. Проще говоря, чем ближе человек оказывается к переживанию собственной уязвимости, будь то болезнь, авария или потеря близкого, тем сильнее в нём просыпается голод по объяснению происходящего. Вопрос «за что мне это?» в такие моменты задаёт не холодный разум, ищущий истину, а испуганная часть психики, ищущая опору.

Психолог Дэн Макадамс описал ещё один уровень, на котором работает это желание, — уровень идентичности. По его теории, взрослый человек удерживает целостное чувство «я» не за счёт списка фактов о себе, а за счёт связной истории, которую он рассказывает себе о собственной жизни. Кто я, откуда я пришёл, через что прошёл и куда двигаюсь. Это и называют нарративной идентичностью.

Каждое значимое событие либо встраивается в эту личную историю, либо остаётся чужеродным, необъяснённым фрагментом. Развод, увольнение, тяжёлая болезнь, неожиданная удача — всё это требует объяснения не только «что произошло», но и «что это говорит обо мне и о моей жизни». Событие, которое удаётся вписать в общий сюжет, пусть даже болезненный, становится частью человека и постепенно теряет остроту. Событие, которое отказывается вписываться, остаётся занозой, к которой психика возвращается снова и снова в поисках недостающего объяснения.

Если собрать всё сказанное выше вместе, становится понятно, почему собственная жизнь так часто воспринимается именно как загадка, а не просто как последовательность событий. У настоящей загадки есть три необходимых компонента: скрытый порядок, который нужно найти; вера в то, что вы способны этот порядок обнаружить; и награда в конце пути, ощущение понимания, ради которого стоило искать.

Ровно эти три компонента человек бессознательно проецирует на собственную биографию. Где-то там, полагает он, есть скрытая причина того, что с ним произошло. Он верит, что способен её найти, если будет достаточно внимателен, начитан или чувствителен к знакам. И в конце его ждёт награда: наконец понятная картина собственной жизни.

Здесь стоит остановиться на важной иронии. Механизм, который заставляет нас искать смысл, изначально нацелен вовсе не на то, чтобы найти объективную истину. Его задача — снизить тревогу и создать ощущение согласованности. Это не значит, что любой найденный смысл автоматически ложен: среди объяснений, к которым приходит человек, встречаются и глубоко верные. Но это объясняет, почему психика так уязвима перед теми, кто предлагает готовое объяснение быстро, красиво и с ощущением полного попадания. Система, заточенная на снижение тревоги, а не на проверку фактов, легко принимает утешительную версию за истинную просто потому, что утешительная версия делает своё дело лучше и быстрее.

Стоит сразу сказать прямо: поиск смысла — это часть нормальной человеческой конструкции, доставшаяся каждому без исключения. Проще говоря, так работает психика человека.

И дело не в том, есть у человека это желание или нет (повторюсь, оно есть у всех). Дело в том, куда это желание направлено и кто в итоге помогает его утолить. Один и тот же голод по смыслу может привести человека к честному разговору с собой, к терапевту, к вдумчивому чтению, к разговору с близким человеком. А может привести его прямиком в руки того, кто зарабатывает на непроверяемых объяснениях и на человеческой тревоге. Именно об этой развилке пойдёт речь на страницах всей книги.

И здесь же, в самом начале, стоит обозначить первую, пока едва заметную нить, которая будет тянуться через всю книгу и в финале станет прямым тезисом. Способность искать ответы на самом деле уже есть внутри человека. Вопрос лишь в том, научится ли он доверять этой способности или предпочтёт отдать её кому-то другому, кто пообещает знать ответ лучше него самого.

Глава 2. Человек как сложная система

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Генетический код предков

Начнём с самого фундамента, с того, что досталось нам ещё до рождения. Исследования близнецов, разлучённых в раннем детстве и выросших в разных семьях, дают удивительно устойчивую картину. Темперамент, склонность к тревожности, готовность рисковать — всё это заметно наследуется.

Самый растиражированный пример такого исследования — история двух Джимов, Джима Льюиса и Джима Спрингера, участников Миннесотского исследования близнецов, начатого психологом Томасом Бушаром в 1979 году. Однояйцевых близнецов разлучили в четыре недели от роду и отдали в разные приёмные семьи, ни один из братьев долго не знал о существовании другого. Когда они наконец встретились в тридцать девять лет, выяснилось, что оба страдают головными болями, оба грызут ногти, курят одну и ту же марку сигарет, ездят на машинах одной модели и даже отдыхают на одном и том же пляже во Флориде. Оба успели развестись с первыми жёнами, которых звали Линда, и заново жениться на женщинах по имени Бетти. Ни общего дома, ни общего воспитания у братьев не было, только общие гены, а совпадений набралось столько, что даже сами исследователи были удивлены.

Разумеется, это не значит, что где-то в ДНК зашита марка сигарет или конкретное имя будущей жены. Речь не о жёстком сценарии, а о диапазоне возможностей. Проще говоря, ген работает скорее как ручка громкости на приборе, чем как готовая запись. Он не диктует заранее, что именно прозвучит, но задаёт, насколько сильно то или иное качество способно проявиться в конкретных условиях.

В психогенетике эту идею подробно описывает модель диатез-стресс. Один и тот же генетический вариант, скажем, связанный с повышенной чувствительностью нервной системы, в благополучной, поддерживающей среде нередко оборачивается тонкостью восприятия и развитой эмпатией. Тот же самый вариант в среде, полной хронического стресса и пренебрежения, заметно повышает риск тревожного расстройства. Ген один и тот же, результат кардинально разный, потому что решающую роль сыграла именно среда, в которой этот ген оказался.

Похожая логика работает и с темпераментом в целом. Ребёнок с высокой генетической предрасположенностью к тревожности вовсе не обречён вырасти тревожным взрослым. При внимательном, стабильном воспитании эта же предрасположенность нередко превращается в осторожность, вдумчивость и повышенное внимание к деталям. Это вполне полезные качества, особенно на ответственной работе, которая требует предельной концентрации. Ген не решает за человека, каким он будет: он скорее задаёт границы, в которых будет разворачиваться характер, а заполняют эти границы уже воспитание, среда и личный опыт.