Андрей Корбут – Хроники Ассирии. Синаххериб_Книга вторая. Ниневия (страница 28)

И, конечно, никто из «новобранцев» даже не подозревал, что их ждет впереди.

На место приехали до захода солнца. Шабаб приказал расположиться привалом у подножия горы перед входом в шахту — огромную пещеру, где без труда могла укрыться штурмовая ассирийская башня, и подозвал старшего из стражников:

— Сколько у нас в первой норе?

— Пару дней назад было пятнадцать.

— А во второй и третьей?

— Восемь и пять.

— Тогда весь «корм» сбросим во вторую нору, но чуть позже. Третью до конца месяца трогать не будем… А всех «новобранцев» давай в первую.

Нора, находившаяся внутри пещеры в одном стадии от входа в шахту, была огромным соляным колодцем диаметром около ста локтей и глубиной в сорок локтей. Своды соляной пещеры осветили десятки факелов, от которых стало светло как днем.

— Больше огня! Больше огня! — нетерпеливо подгонял своих людей Шабаб. — Я хочу все видеть!

Стражники подвели сирийца, еврея и скифа к ее краю, позволили взяться за веревки и, угрожая копьями, заставили спуститься вниз.

Едва ноги коснулись дна колодца, Хатрас жестами попросил сирийца прикрыть ему спину. На еврея он не рассчитывал: слишком уж мелок тот был и немощен.

Оглядываясь по сторонам, союзники пытались понять, куда они попали и что их ждет.

В тени, около стен колодца, по кругу лежали и сидели мужчины без одежды или в тряпье, молодые и зрелые, покрытые многочисленными шрамами, свежими и зарубцевавшимися, большинство худые настолько, что можно было пересчитать на них все ребра и каждый позвонок на спине. При виде свежего мяса местные обитатели зашевелились, будто проснулись от спячки, а глаза у них загорелись.

Еврей не стал ждать, пока на него нападут. Он как-то сразу сообразил, где оказался, и, понадеявшись на свою ловкость, а также на то, что силы у него пока есть, сам выбрал себе противника, чтобы показать другим: с ним лучше не связываться. Тот на кого он набросился, был на голову выше его, с большим вздутым животом, круглым лысым черепом, с оторванным правым ухом. Юноша ударил здоровяка ногой в пах. Вот только под набедренной повязкой давно не было ничего, что делало мужчину мужчиной: в своей прежней жизни он был евнухом.

От ответного удара — размашистого, увесистым кулаком — еврей отлетел, как пушинка, ударился головой о каменистый пол и всего на мгновение потерял сознание. Но и этого было достаточно, чтобы на него со всех сторон набросились сразу несколько узников, кто-то вцепился в его руку, кто-то в икры, а самый удачливый добрался до шеи.

Еврей взвился от боли, сразу пришел в себя, попытался бороться, одного сбросил с себя, другому выбил зубы, увернулся от протянутых к нему рук, пополз на четвереньках, сумел даже встать и побежать, но тут снова столкнулся с евнухом, как будто врезался в стену.

Здоровяк схватил еврея в охапку и сдавил с такой силой, что изо рта у него пошла кровь, а глаза выкатились из орбит. Однако стоило евнуху выпустить тело, которое только что оставила жизнь, как его тут же окружили пятеро человек, до этого наблюдавшие за всем происходящим в отдалении, ни во что не вмешиваясь. И тогда победитель опустил голову, тихо по-звериному зарычал, и медленно отступил назад, поближе к стене. Один против пятерых он бы не выстоял.

Пятерка — самые сильные из тех, кто жил в этой норе, — приступила к трапезе не спеша и без лишней суеты. Сначала они по очереди выпили из убитого всю кровь, пока она не остыла, потом принялись разрывать внутренности, есть самые лакомые кусочки: сердце, почки, печень, легкие…

Сириец и скиф, прикрывая друг друга, между тем, осторожно отошли к стене, где на полу лежал всего один раб, с покалеченной ногой. Он встретил их настороженно, отполз в сторону, оскалился, но понять, была ли это улыбка или угроза, в темноте оказалось непросто.

Шабаб с азартом наблюдавший за схваткой, в которой погиб еврей, расстроился ее быстрому окончанию, стал собираться, напомнил охране о «корме» и направился к выходу. Он был уже около повозок, когда до него донеслись крики больных рабов, которых рвали на части и поедали заживо во второй норе. Подошел старший стражник и с радостными нотками в голосе доложил:

— В третьей норе остался всего один.

— Вот как? — удивился Шабаб. — Ты ведь говорил, что два дня назад их было там пятеро. И кто же это?

— Киммериец.

Шабаб усмехнулся:

— А ведь мой младший брат тоже решил сделать ставку на кочевника… Посмотрим… Посмотрим… А что это ты такой довольный? Ах да… Это ведь твой раб. Вот и отлично, у меня уже есть для него покупатель. Он давно ждал этого дня. Я пошлю за ним гонца.

— Далеко он живет? — поинтересовался стражник.

— В Ашшуре. Он управляющий в каком-то крупном имении… Потерпи еще немного. Ждал же ты как-то год…

Этим управляющим был ассириец по имени Ерен. Киммериец был его первым рабом-убийцей, которого он приобрел у Шабаба.

27

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

— Почему не начинают состязания на колесницах? — раздраженно спросил царь.

После того, как закончились скачки, Набу-дини-эпиша долго не шел к победителям, не торопился с вручением подарков и как никогда горячо приветствовал вавилонянина, пришедшего сегодня первым, в надежде зажечь сердце владыки собственным азартом. Словом, стал тянуть время, но, выходит, и тут просчитался. Услышав гневный окрик царя, наместник Ниневии не на шутку струхнул, низко поклонился и, пятясь, скрылся из виду, чтобы отдать нужные приказания.

О Нимроде старались не говорить, не вспоминать и даже не думать.

— Если Аракел победит, я сам выбью из него правду, — посмотрев на Хаву, присевшую у его ног, тихо сказал Син-аххе-риб.

Хава занервничала:

— А если нет? Неужели это снимет с него вину?

— Если нет… — царь улыбнулся, — а если нет, с ним поговоришь ты.

Зная, на какую жестокость способна его внучка, Син-аххе-риб вдруг расхохотался.

Этот смех был слышен всем, вызвал у его двора вздох облегчения, блуждающие, кроткие и слащавые улыбки, разговоры о том, что к царю вернулось хорошее расположение духа; сановники ожили, зашевелились, приготовились развлечься… И только Закуту, приближавшаяся в это время вместе с Ашариду к царской ложе, настороженно посмотрела на мужа.

Син-аххе-риб же обратился к Мар-Зайе. Благожелательно поманил к себе, доверительно перешел на шепот. Появившись на ипподроме, писец тотчас проследовал к царю, оттеснив наместников и сановников, у одних вызывая зависть, у других почтение.

Хава позвала Мар-Априма.

Министр, покосившись на царя, занятого разговором с Мар-Зайей, неуверенно подошел к принцессе, поклонился ей и приготовился выслушать, как подобает сановнику, с почтением. Хаве это не понравилось, она нетерпеливо потянула его к себе, припала к самому уху и стала о чем-то говорить, быстро и возбужденно.

Гонки на колесницах — главное блюдо праздника — начались под одобрительный гул и ликование толпы, звуки горна и бой барабанов. Отсутствие Нимрода — почти обязательного победителя нескольких последних состязаний — стало причиной многочисленных пересудов среди зрителей, вызвало удивление и вполне понятное расстройство. Когда же штандарт Син-аххе-риба вообще не появился на ипподроме, любители делать ставки пришли в полное замешательство, ведь если в поединке между Нимродом и Аракелом трудно было выявить победителя, то теперь его имя все знали наперед.

Впрочем, остальные участники с этим едва бы согласились. Из двадцати повозок, отправившихся со старта, основными претендентами на главный приз, который по обычаю вручал царь, после первого круга были четверо: колесничие глашатая Шульмубэла и первого министра Мардук-нацира, конечно, Аракел и Аби-Рама.

Появление на ипподроме наместника в качестве возничего стало причиной всеобщего безудержного веселья. И не потому, что участие сановника в подобных соревнованиях как-то компрометировало его, отнюдь нет — даже царь порой не гнушался подобных попыток, несмотря на то, что не всегда приходил к финишу первым, — а потому что Аби-Рама слишком выделялся среди всех участников своей могучей фигурой. Непропорционально большая голова при полном отсутствии шеи, мощный торс и покатые плечи, а еще — толстые руки и ноги делали его похожим на бегемота. И, наверное, он был таким же толстокожим, поскольку никак не реагировал на едкие замечания и издевки, доносившиеся с трибун:

«Возьми себе еще парочку колесниц! Одной тебя с места не сдвинешь!»

«Пускай он лучше впряжет табун лошадей!»

«Лошади его не потянут, ему только на волах ездить!»

И только некоторые из зрителей увидели в нем участника, способного поспорить с Аракелом: принцесса Шаммурат, чьей руки добивался наместник, — потому что желала его победы всем сердцем, да еще Саси, который прекрасно разбирался не только в людях, но и в лошадях. Еще до старта, увидев, как Зерибни, наместник Руцапу, отправляет своего слугу с мешочком золота к одному из тамкаров, принимавших ставки, министр заметил:

— Нет, нет… Аракел сегодня не победит…

— Нет? Тогда кто же? — не поверил Зерибни. — И почему?

— Он до смерти напуган исчезновением Нимрода… К тому же, — Саси посмотрел на мрачное лицо царя, — Сегодня боги не благоволят к нему… Ставь все золото на Аби-Раму. Его лошади превосходны, и где он их только взял…

— Ты шутишь? Это безумие! Уж лучше я поставлю на колесничего Шульмубэла…