Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 47)

— Как?

— Так, как тут написано. — И девушка протянула мне небольшой томик в обложке из дешевой рыхлой бумаги. Сразу видно — недавнее издание. Да, так и есть: год издания — двадцать пятый. Глянув на титул, вижу название: «Письма Гюстава Бринкмайера к неизвестной. 1759–1787». Ну-ка, что там показалось Лиде столь необычным? Бросаю взгляд на страницы, на которых была открыта книга:

«…С возрастом мы не становимся крепче. Увы! Время быстротечно и неумолимо к смертному. Мы год от года теряем силы и здоровье. Многое из того, что было легко доступно нам прежде, ныне уже становится недостижимой мечтой. Разве это может радовать кого-либо из нас? Разумеется, нет. Но против времени бессильны целебные снадобья, и нет таких волшебных эликсиров, которые могли бы задержать его тяжелую поступь. Все, что может сделать человек перед лицом неумолимого времени, — не сдаваться ни при каких потерях и утратах.

Однако все-таки есть в жизни человека нечто, способное противостоять напору времени и даже самой смерти. Любовь побеждает все. Для нее возраст — не помеха. Как бы низко ни согнулся человек под ударами времени, любовь — настоящая, подлинная любовь! — стоит неколебимо. Я знаю, о чем говорю. В моих глазах, несмотря на то что время не щадило тебя, ты самая прекрасная, самая совершенная, самая необыкновенная.

Пусть говорят, что любовь, дескать, слепа, что влюбленный смотрит на предмет своего обожания сквозь розовые очки, — и тем горше ему бывает, когда иллюзии разбиваются о презренную действительность. Но, видно, я человек совсем иного свойства. Поверь, я вижу тебя такой, какая ты есть, со всеми теми печатями, что наложили на тебя пролетевшие годы и невзгоды. Но почему горит в сердце неугасимая любовь к другому человеку? За что мы не можем позабыть своих возлюбленных? За внешнюю привлекательность? За силу? За здоровье? За благородные поступки? Наверное, все это имеет какое-то значение. И все же главное — это те душевные качества, которые рождают ответный отклик в душе другого, тот внутренний огонь, который разжигает в сердцах пожар любви. Сродство душ, согласное биение сердец — вот что важнее всего на свете.

Вот к чему стремится человек! Найти создание Божье, душа которого роднится с твоей. Найти и не потерять. Прирасти к возлюбленному всем своим существом, так, чтобы оторвать можно было только с кровью. Знать, что на свете есть душа, откликающаяся на самые тонкие движения твоей собственной…

Это, именно это и позволяет твердо, неколебимо стоять против бурного течения времени. Именно это делает тебя самой чудесной, самой нежной, самой желанной. И отдать тебе всю свою нежность, все свои силы, наконец, всю жизнь свою — есть самое малое, что только можно для тебя сделать…»

Захлопнув томик, задумчиво бросаю негромкие слова:

— Да, так бывает…

Кто такой этот Гюстав Бринкмайер, что за двести лет до моего рождения сумел предугадать те чувства, которые в не столь уж давнем прошлом, хотя и в другой жизни, сами рвались из моего сердца, и которые отлились, правда, немного в другие слова, но значение которых было именно таково? Впрочем, человек во все времена остается человеком. Наклоняюсь и мягко прижимаюсь щекой к щеке девушки. Ее пальцы ерошат мне волосы, а губы шепчут:

— Ты ведь мой?.. Только мой?.. Навсегда?

— Твой, твой… радость моя…

Сколько времени мы так провели — не знаю. Все закончилось — неловко сказать — тем, что у меня затекла согнутая спина. Распрямляюсь и потягиваюсь. Лида тоже внезапно переходит от нежности к деловому тону.

— Ты не думай, — вдруг с оправдывающимися нотками в голосе произносит она, — что я тут только так валяюсь, книжки романтические читаю. Я договорилась, и сейчас Щацкин с Пашей Семеновым должны подойти.

— С Пашей? Это он после Коммунистического университета пошел в РКИ работать? — уточняю я.

— Да, он в Московской губернской РКИ был, — подтверждает Лида. — А сейчас они там, в РКИ, какую-то новую организацию создают, и Паша в нее работать переходит. Но подожди, лучше он сейчас сам все расскажет.

И действительно, не прошло и нескольких минут, как раздался трезвон поворачиваемого в двери механического звонка. Одновременно в прихожей зазвонил телефон, к которому быстрыми шагами направился отец Лиды.

Павел Семенов, показавшийся в дверях вместе с Лазарем, выглядел почти так же, как и год с лишним назад, когда мы виделись с ним последний раз. Разве что лицо еще чуточку округлилось. Но мне так могло и показаться, по контрасту с худощавым Шацкиным. Одежда на нем тоже не претерпела больших изменений — те же сапоги, та же шинелька, та же кепка… Разве что поверх гимнастерки был надет довольно приличный пиджак.

Михаил Евграфович, опустив телефонную трубку, поздоровался со всеми — и тут же распрощался. Оказывается, его, как уже не раз бывало, вызвали на работу — опять понадобились срочные переводы каких-то документов.

После проводов и одновременно взаимных приветствий мы все (за исключением покинувшего нас Лагутина-старшего) расположились в комнате вокруг стола, который Лида уже накрывала для чаепития. Как водится, обменялись новостями. Паша узнал о моем переходе из НКВТ в ВСНХ, а я, в свою очередь, — о переходе Павла в Государственное бюро организационного строительства «Оргстрой». Оно было создано Управлением по улучшению госаппарата в наркомате Рабкрина и организовано на началах хозрасчета и самоокупаемости в качестве акционерного общества. Оказалось, что и Высший совет народного хозяйства тоже входит в число пайщиков «Оргстроя».

Обмениваемся мы с Семеновым новостями, а Шацкин сидит сам не свой, опустив голову. Обычно энергичный, оживленный, нередко брызжущий весельем, сегодня он выглядит довольно понурым.

— Эй, Лазарь, а ну рассказывай, что стряслось? — Очень мне не понравилось его настроение.

Щацкин ответил не сразу. После паузы он заговорил несвойственным ему задумчивым тоном:

— Знаешь, Виктор, а тот чинуша из Смоленского губкома, что пытался приклеить нашим комсомольцам из депо ярлык анархо-синдикалистов, похоже, оказался провидцем… — На этом он оборвал фразу и замолк.

— Да говори ты толком — что случилось? — не выдерживаю и начинаю закипать.

— Прямо тут, в Москве, у нас под носом, на «Красном металлисте» одна из первых хозрасчетных бригад…

— Что там стряслось? Не тяни, выкладывай, в чем дело! — Моя несдержанность заставляет едва не срываться на окрик.

— В общем, паршивые там дела, — поднимает дотоле опущенную голову Лазарь. — Бригада не мытьем, так катаньем повыпихивала из своего состава всех молодых, неквалифицированных ребят, а заодно и самых пожилых рабочих. Остались там мужики в самом расцвете сил. Когда удается схватить хорошо оплачиваемые срочные заказы, работают по десять — двенадцать часов в сутки, зато и зарабатывают в три-четыре раза больше, чем остальные. Докатились до того, что всякими правдами и неправдами отказываются от тех заводских заказов, которые считают невыгодными, и ищут заказы повыгоднее на стороне. Рабочие на них злятся. Уже были случаи — пытались им машины портить. До драки чуть не дошло. — Лазарь опять остановился и с тоской поглядел на меня. — Что же это получается, Виктор? Куда мы по этой дорожке зашли, а?

— Мы по этой дорожке никуда не зашли, — сделав акцент на слове «мы», отвечаю ему. — А вот эти заскоки с превращением подрядной бригады в частную лавочку надо пресечь немедля, пока они всю нашу инициативу не изгадили. Срочно нужно в прессу, хотя бы в «Комсомолку», дать статью, где пропесочить этих борцов за личное процветание в отдельно взятой бригаде. Ты думаешь, почему на Харьковском, а теперь уже и на Брянском паровозостроительном ничего подобного нет? Потому что там почти все рабочие в таких бригадах, и одну бригаду в частную лавочку уже не превратишь. Никого никуда не выпрешь, работать надо с теми, кто есть. И отношения между бригадами там поддерживают нормальные, потому что им друг без друга работы не наладить. А не как эти — за счет всего завода в персональный рай въезжать!

— Ты, Виктор, не понимаешь… — Шацкин не скрывал, насколько он расстроен. — Это далеко не единственный случай.

— Тем более! — Тон мой довольно резок, но надо встряхнуть Лазаря, вывести его из уныния. — Сами виноваты: пустили дело на самотек, упустили момент, когда инициативу по развитию участия рабочих в хозяйственных делах всякие элементы с неизжитым мелкобуржуазным сознанием приспособили под лазейку для рвачей и калымщиков! («Черт, а это последнее словечко тут в ходу? — мелькает у меня мысль. — Вот так вырвется ненароком, и выкручивайся потом…»)

— Вот слушаю я вас и не могу понять, — неожиданно вступила в разговор Лида, обычно молчавшая и лишь старательно внимавшая нашим с Шацкиным беседам. — Чем вы недовольны? Тем, что рабочие стали больше зарабатывать? Тем, что в бригаде не пьянствуют, не лодырничают, а готовы ради выполнения заказов работать сверхурочно?

— Верно говоришь, Лидка! — горячо поддержал ее Павел. — Почему это вы не на стороне рабочего человека? Настоящего рабочего, который вкалывает до седьмого пота, а потому и зарабатывает другим на зависть? Неужто мы должны на тех равняться, которые сами трудиться не желают, а только способны чужим заработкам завидовать да работягам палки в колеса совать?!