Андрей Капустин – Пламя в Парусах (страница 3)
Костерок выстрелил снопом искр; лёгкое дыхание ветерка повело стебли высокой травы в сторону. Зашелестели колосья, заклубился туман. Идиллия. Я снова привалился спиной к глыбе и, сложив руки на груди, прикрыл глаза. Глубоко и шумно вздохнул, наслаждаясь ароматами. Думал немного вздремнуть… но не сложилось.
На душе у меня вдруг сделалось неспокойно. Что-то – сразу и не смекнёшь что именно – меня встревожило. Что-то насторожило. Некий звук. Не звук даже, но одно лишь его ожидание. Как если бы сердце решило биться чуточку сильнее и громче. Эдакое топ… топ… топ… шаги, не иначе! Не разобрать, какого именно зверя; но зверя, без сомнения, крупного.
Я разлепил веки. В единственный миг поляна утратила всё своё умиротворение в моих глазах. Стебли травы теперь гневно хлестали на ветру, клубы тумана скрывали хищников и чудищ. Рука моя сама потянулась к луку, и я не стал её одёргивать.
Не то чтобы я был из пугливых, но отец мой, бывший гвардейский сотник, всегда повторял: «Можешь держать ухо востро – держи!». Я подхватил свой тисовый лук, выдернул четверку стрел из колчана и полез на верхушку каменной глыбы. Уселся на ней, как на смотровой башенке, наложил стрелу на тетиву и принялся, будто филин, крутить головой. Высматривал того, кто потревожил мой покой.
Сам себя в тот момент я воображал стражником на боевом посту, но, оказалось, кровь в моих венах взыграла напрасно. Во мгле проявился силуэт, и стоило ему только обрести форму, как стало очевидно, что никакой это не зверь и не чудище, а обычный человек, отмеряющий свой путь увесистым посохом. Странник. Обычный… да не совсем.
Головным убором ему служила чудная плетёная шляпа с широкими полями, больше походившая на корзину и скрывавшая лицо почти целиком. Белёсая рубаха и горчичные штаны явно предназначались кому-то более тучному, а из-за алого кушака выглядывала обмотанная рукоять деревянной палки, которую незнакомец носил на манер меча в ножнах. На переброшенной через плечо верёвке болтался потёртый вещевой мешок.
За свои пятнадцать годков подобные одежды я видел лишь зарисованными в книгах, но никогда прежде не встречал воочию. Очевидно, глазам моим предстал чужеземец из некоей далёкой страны. И хотя только дураки относятся к чужакам легкомысленно, как я ни старался, а настороженность моя сменилась жгучим любопытством.
– Эй, эй! – окликнул я странника.
Окликнуть-то окликнул, но сделал это до того невежливо, – не убрав пальцев с тетивы, – что сам тотчас же и смутился. Незнакомец остановился, а я, перебросив лук через плечо, принялся поспешно разоружаться.
– Приветствую! – снова крикнул я, заталкивая неладные стрелы за пояс.
Незнакомец не ответил. Он остановился вполоборота и на меня даже не взглянул. Хотя, если б и взглянул, наверняка из-за своей нелепой шляпы ничего бы не увидел. Казалось, он не смотрел, но лишь прислушивался, и у меня сразу же возникла догадка: может, он слеп? Это объяснило бы шляпу, но… уж одинокому слепцу-то в наших краях точно неоткуда взяться и нечего делать.
Незнакомец меж тем отвернулся и зашагал прочь, не обмолвившись и словом. Он прошествовал мимо моего лагеря, ударяя посохом в землю, и стал постепенно удаляться.
– Эй, подожди! – крикнул я ему вослед и принялся торопливо спускаться.
Спустился. Точнее, скатился кубарем. Обломил одну из стрел, да ещё и в костёр наступил, вновь уронив тушку кролика на угли, но внимание чужеземца так и не привлёк.
И идти бы ему своей дорогой дальше… но так ведь брёл он в никуда!
Моя деревня, что носила название Падымки́, располагалась на косом полуострове, сквозь который бежала река, водопадом низвергаясь в море. Одно из самых глухих мест на всём Драриндаине, – крупнейшем из островов Атаранской гряды, что в Светлом море. Даже сборщики податей к нам сюда заглядывали нечасто, хотя до ближайшего городка всего-то пару дней пути. В Падымки вела единственная дорога, но среди скал у восточной окраины таилась ещё и малоприметная бухта. Бухта Контрабандистов, названная так вовсе не ради красного словца. Именно оттуда-то, морем, чужак и прибыл.
А ещё это значило, что и северные контрабандисты вновь нас посетили! А среди них водилось немало бравых молодцев, мудрых стариков и лихих девиц, что привозили нам сюда множество историй и диковинных сувениров. Жаль, разгружались подолгу – изведёшься, пока дождёшься.
Сама же деревня вовсе неспроста заимела такое название: хоть и вела к ней отвоёванная у леса дорога, но незнакомый с местностью путник наверняка заплутает, покуда не посчастливится ему разглядеть дым печных труб над холмами и изломами. Такая уж у нас земля. А в нынешний час печи не топили. Чужеземец шёл почти правильно, но взял слишком южнее. Совсем скоро он выйдет к клифу, который обрывается прямо в бурлящее море, и, коли жизнь ему дорога, неизбежно повернёт на север. Просто не сможет в тумане отыскать иного пути. Пройдёт мимо Падымков, хотя деревня будет у него прямо под боком, и наверняка на веки вечные пропадёт в густых лесах.
И, казалось бы, мне не было дела до его судьбы. Но ведь это не по-людски! Хоть он и чужак, но он на моей земле, и позволить ему плутать в безвестности значило бы не только совершить грех безразличия, но и попрать все правила и обычаи гостеприимства.
А священные те обычаи почитались у всех добрых людей по всей-всей земле, – так преподобный рассказывал. Возможно, и чужеземцу о них ведомо? Я смахнул с лица выбившиеся из очелья пряди и, шагнув ещё немного вперёд, прокричал:
– Гелиадр здравствует, путник!..
Чужак остановился. Обернулся. Довольно резко, ломано, но без видимого напряжения. Значит, язык он понимал, и ему так же не чужды почитаемые заветы.
– Друг?! – продолжил я меж тем. – Или же враг?
Таковыми являлись слова приветствия. Те, что я сумел запомнить, вычитав их некогда в книгах. В ответ чужеземец развернулся и направился прямо на меня, всё так же отмеряя шаги гулкими ударами посоха. Хотя на поверку тот оказался обычной корягой в человеческий рост.
–
Сам я, надо сказать, был довольно высок для своих годков, но чужеземец заметно превосходил меня в росте, а взгляд его оказался тяжёл и умудрён опытом прожитых лет. Больше не оставалось сомнений, что он зряч. Вблизи его одежда казалась ещё более удивительной и замысловатой, а то, что я сперва принял за дубинку у него на поясе, в действительности оказалось причудливого вида мечом в ножнах, изогнутым, словно дуга полумесяца.
Я тяжко сглотнул и едва не подался прочь от чужеземца, так сильно его взгляд давил на меня. Однако он терпеливо ждал, и я понял, что должен продолжить приветствие.
Вот только теперь вспомнить правильные слова никак не получалось.
– Раз… раз ты друг, то дозволь приветствовать тебя на этой земле, чужестранец, – произнёс я и, лишь единожды запнувшись, немного утвердился в своей решимости. – Но знай, что ты сбился с пути и бредёшь обратно к морю. Если желаешь, я могу отвести тебя в свою деревню… но прежде, у меня там завтрак. Угостить?!
Последние слова я выпалил необдуманно и сам же им и ужаснулся. Заместо здравомыслия во мне сверх всякой меры взыграло любопытство. А это ошибка.
Более того, оглянувшись, я увидел разорённое моей собственной поспешностью место постоя. Вещи разворошены и раскиданы, костёр почти затух, еда в золе.
И тем не менее чужеземец отступил на шаг и произнёс плохо внятное:
Но это оказалось никакой не издёвкой, и злого умысла в словах чужеземца тоже не было. Он принял моё приглашение, и вместе мы устроились у костра. Я очистил пригоревшую тушку от золы и разделал её прямо на камнях; с собой у меня оставалось ещё несколько домашних лепёшек, полупустая фляга воды, да и пригоршня ягод набралась. Всё это я предложил своему гостю. Отказываться он не стал, хотя, скорее, из вежливости. У него же с собой в достатке нашлось сухофруктов и вяленого мяса, а ещё он предложил мне некий пряный напиток: разлил его по маленьким чашечкам, но не позволял к ним притронуться, пока те не нагрелись у костра. Вкусный, необычный, но слишком в нос шибал.
Отзавтракав, я наконец-то закончил донимать чужеземца расспросами и предложил ему двинуться в путь. Только предупредил, что по дороге мне потребуется сделать ещё одну короткую остановку. Он возражать не стал, так что мы собрались и двинулись в путь.
Не прошло и получаса, как я предстал перед одиноким каменным постаментом, на котором покоилась бронзовая чаша. Опустился перед ним на одно колено. Это могила. Место захоронения моего деда, ушедшего из жизни ещё до моего рождения. И хотя я никогда не знал его, отец частенько потчевал меня удивительными историями его жизни – одна невероятнее другой. И потому я безмерно уважал его. В лучшие свои годы он был лихой авантюрист и торговец, ловелас, путешественник и мот, и из жизни ушёл в почтенном возрасте ста семнадцати лет. Не от ножа или стрелы, но прожив всё ему отпущенное. Гайо – верховное Божество света и пламени – забрал его в свою обитель.
Я потянулся к поясной сумке и достал связку пахучих трав, немного трута, масло и огниво. Сложил всё это в чашу, залил маслом и поджёг. Именно так у нас принято хоронить и поминать ушедших: в огне и огнём. Не все, ясное дело, удостаивались богоугодных похорон: людей беднее или слабее верой упокаивали в сырой земле или холодных склепах. Но дед мой пускай и жил ярко, но оставался праведником.