Андрей Камо – Симулянт или Дело, которого не было (страница 6)
Придя домой, я отдал остатки дня изучению соматических заболеваний и их связи с психическими расстройствами, готовился к созданию убедительных симуляций. Читал, анализировал, перепроверял источники. Потом вставал перед зеркалом, корчил одну из характерных гримас, проговаривая вслух жалобы на воображаемое телесное недомогание, будто обращаясь к врачу. Репетировал разные интонации, взгляды, паузы.
Всё это заняло время до глубокой ночи. Только далеко за полночь я, наконец, завалился спать, чувствуя себя немного актёром, немного пациентом, а чуть-чуть, уже и самим исследователем человеческой души.До назначенного дня визита в отдел полиции оставались сутки.
Я решил забыться и отдохнуть.И вот, в назначенное время, мои ноги переступили кабинет оперативных работников линейного отдела полиции. Оглядев меня, сотрудник, которого я знал, как старшего лейтенанта Иванова Сергея Витальевича, предложил мне вновь пройти в кабинет следователя Ореховой. Когда мы вошли в кабинет, Орехова бросила на нас взгляд поверх раскрытого дела и сказала:
– Сядьте. Сергей, побудь со мной.
Он замер, недоумённо нахмурившись:
– Зачем?
– А вдруг Андрей Анатольевич меня изнасилует? – спокойно произнесла она, не отводя взгляда от папки с бумагами.
Опер смерил её долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались раздражение и ленивое презрение, мол, ну ты и дура. Без лишних слов он прошлёпал через кабинет, рухнул на потёртый диван в углу, закинул ногу на ногу, закрыл глаза и начал демонстративно храпеть – громко, раздражающе, будто хотел показать: «Мне до всего этого нет никакого дела».
Следователь Орехова лишь слегка скривила губы, не обратив внимания. Старший лейтенант юстиции, раскрыв дело, и глядя мне прямо в глаза, спросила:
– Имеются ли у вас психические заболевания?
Я ответил:
– Имеются.
Ее брови поползли вверх от удивления, затем она спросила:
– Какое?
Я извлек из папки с документами, медицинское заключение врача районного психдиспансераи положив перед ней, сказал:
– Депрессивный синдром.
Едва узнав, что у допрашиваемого диагностирован «депрессивный синдром», побледнела и вероятно, в груди ее сжалась тревога.
В голове следователя мгновенно промелькнули возможные последствия, а это риск непредсказуемой реакции, ответственность за допрос, который может обернуться трагедией. Она, не раздумывая, направилась к кабинету начальника следствия, шаг её был быстр, почти бегущий, будто за спиной зияла пропасть, которую нужно преодолеть до того, как страх возьмёт верх. Открыв дверь кабинета, Орехова оказалась перед суровым взглядом своего руководителя. Её голос дрогнул, но она собралась и чётко, хотя и с заметной тревогой, доложила о новом обстоятельстве дела. Затем, сделав паузу, она глубоко вздохнула и произнесла:
– Я не могу вести допрос. Боюсь, что это может плохо кончиться. Я не готова рисковать здоровьем этого человека или чем-то худшим.
Она стояла перед столом, как будто ожидая выговора или насмешки, но в её глазах светилась не только боязнь, но и внутренняя решимость. Начальник следствия посмотрел на неё долгим, проникновенным взглядом и сказал:
– Допрос прекратить, мужчину отпустить. Пусть приходит через неделю.
Под молчаливые взгляды следователя и оперативника Сергея, я спустился по лестнице и покинул линейный отдел полиции.Выиграно время протяженностью в целую неделю. Медицинские документы и направление в городской Психоневрологический диспансер у меня на руках, а значит, с утра следующего дня направляюсь прямиком в городскую психушку. Это было продолжение истории.
Следующий день выдался хмурым, и я про себя заметил, что само небо сочувствовало моему положению. Проснулся рано, ведь слишком многое зависело от того, как пройдёт сегодняшний день. В голове стучала мысль: «Отступать некуда».Утро было скорым – чёрный кофе со сливками, больше ничего в глотку не лезло. За окном шел мелкий дождик, оставляющий на стекле влажные полосы, напоминающие скользкий город. Я собрал сумку с необходимыми вещами и документами, еще раз проверил направление и справки из районного психдиспансера, ведь забывать ни чего было нельзя, всё должно было выглядеть правдоподобно. Я ведь не просто человек с диагнозом «депрессивный синдром», а гражданин, заботящийся о своем здоровье и желающий выздороветь.
Городской Психоневрологический диспансер встретил меня запахом лекарства и приглушённым шуршанием бумаги. В регистратуре взяли паспорт, направление, прошло еще минут десять – пятнадцать, и я был оформлен на стационар. Поднялся на второй этаж. Окна, выходящие на улицу, были затянуты сеткой, как будто здесь не лечили, а удерживали. Дежурная медсестра, посмотрев на меня сквозь очки, спросила:
– Направление есть?
Я осторожно протянул ей, пакет документов. Она бегло просмотрела, сложила все в одну стопку, занесла мои данные в журнал и сказала:
–Посидите здесь и подождите, вас пригласят в кабинет к врачу.
Я огляделся. Люди вокруг были разные, кто-то смотрел в пол, кто-то бормотал что-то себе под нос, кто-то просто сидел, как будто ждал автобуса, но неизвестно куда.Подошла моя очередь, я постучался и вошёл в кабинет. Свет мягко мерцал от люминесцентной лампы. Врач, это была заведующая отделением
– Что у вас произошло? – спросила она без лишних эмоций.
Я, положив ей на стол, медицинские заключения и выписки из медкарт, сказал:
–Вот вероятная основа причин моего недомогания.
Она стала внимательно просматривать принесенные мной бумаги, отдельно и очень внимательно изучила состряпанную мной вписку из медицинской карты, касающуюся полученной мною военной травмы, контузии в далеком 1989 году.Одновременно с этим, слушала, не перебивая, время от времени, делая пометки в медицинской карте, уже оформленной в регистратуре Городского психдиспансера. Её взгляд, пронизывающий, но не жестокий, словно она пыталась разглядеть не только мои слова, но и то, что за ними скрывается.
Я внимательно следил за всеми ее действиями, репликами и вопросами, немного замялся, имитируя эффект растерянности. Еще на стадии оформления у регистратора, мое выражение лица, голоса, телодвижений, неоднократно отрепетированные, приняли вид человека, находящегося в депрессии. В беседе с заведующей отделением, особо остановился на тревожности, плохом сне, невыносимом состоянии, когда ломит все тело, особенно в области солнечного сплетения. Я говорил, говорил и говорил. Рассказывал о себе, о том, что всё плохо. Не конкретизировал, потому что и так было все понятно. Работа, быт и здоровье, всё это давно стало похоже на старую стену, готовую обрушиться от лёгкого толчка.
Но одругом, о том, что правоохранительные органы интересуются моими делами, я умолчал. Сознательно. Пока это останется со мной, как заноза, которую нельзя вытащить – больно, но можно терпеть. А Елена Марковна задавала стандартные вопросы, проверяя уровень тревожности, суицидальные мысли, аппетит, интерес к жизни. Я вел себя крайне осторожно, не перебарщивая, но достаточно, чтобы вызвать интерес. Каждое слово, каждый взгляд – всё было частью игры, от которой зависела моя свобода. Если они признают меня действительно психически больным человеком или даже временно невменяемым, дело могут закрыть или приостановить. Если нет, тогда суд, и, возможно, реальный срок.
Через час беседы врач сказала:
– Вам нужно углублённое обследование в рамках стационара.
Мое сердце замерло. Это было больше, чем я рассчитывал. Стационар, значит, время, ещё больше времени. И возможность «заболеть» серьёзнее, чем, казалось с первого взгляда.Прощаясь со мной, заведующая отделением пояснила, что дальше со мной будет заниматься психиатр Иванова Евгения Львовна.Со своим лечащим врачом я накоротке познакомился в коридоре у входа в отведенную мне палату. Слушая ее и отвечая на вопросы, я почувствовал, как лицо моё само собой принимает ещё более скорбное выражение, будто кожа и мышцы отзываются на внутренний напряг души. Речь стала отрывистой, как будто каждое слово давалось с усилием, а дыхание надорванное, точно внутри кто-то невидимый сжимал грудь в такт словам.
7. Стационар. Соматика в помощь.
Мои размышления мгновенно изменили направление. Если я сумел обмануть их, значит, я не сломлен. Значит, я всё ещё хозяин своей головы. А значит, игра должна продолжаться. Только теперь уже с полным осознанием происходящего. Теперь я должен быть осторожнее,внимательнее. Нельзя допустить ни одного лишнего слова, ни единого сбоя в образе. Это не просто маскарад, это выживание. И возможно, единственное, что может мне помочь.
Я почувствовал, как внутри просыпается что-то новое, не страх, не отчаяние, а осторожная радость. Тихий триумф. Меня приняли за того, кем я не был. Значит, я сыграл свою роль хорошо. Очень хорошо. Возможно, даже слишком. Позже, уже в палате, я, уставившись в потолок, где бегали пятна света от проезжающих машин, не смотря ни на что, внутри чувствовал странную лёгкость. Ведь полиция не сможет производить, в отношении меня, следственных действий, пока я в нахожусь в больнице. Затем, приподнятое настроение сменилось апатией и реальной тревогой, в голову пришла мысль о том, что игра с реальностью, это опасная штука.