Андрей Камо – Голод Сверху. Фрагмент из забытых записей Ночной Стражи (страница 2)

У Антона, услышавшего названную сумму, перехватило от радости дыхание.

– Кроме этого, возможны квартальные премии, тринадцатая зарплата, обязательны отпуска и оплата больничных, все в соответствии с трудовым кодексом, – закончил пояснения Сертолов.

Антон встал, пожал протянутую руку и произнес:

– Спасибо. Буду рад как можно скорее влиться в рабочую обстановку.

– Отлично, завтра жду вас на ознакомление с объектом и стажировку, правда, в дневное время, а в понедельник с 20.00 уже приступите к выполнению своих обязанностей в полном объеме. А сейчас, я провожу вас в кабинет начальника отдела кадров для оформления необходимых документов,– закончил свою речь начальник отдела контроля.

Выполнив все необходимые формальности, связанные с трудоустройством и получив новенькую униформу черного цвета, Воробьев отправился домой.

Придя на работу в понедельник к восьми утра, Антон Воробьев застал Сертолова у входа в больницу, судя по выражению лица в крайне плохом настроении.Увидев своего нового подчиненного, Сертолов произнес, как бы скороговоркой:

– Антон, обстоятельства неожиданно изменились, и мы предлагаем вам занять вакансию старшего контролера, с более высокой оплатой. Но ваше рабочее место будет находиться в подвале старого корпуса, там есть место для отдыха и приема пищи. Только спать будет разрешено с восемнадцати до двадцати двух часов, остальное время наблюдение за обстановкой с использованием видеокамер. Пост очень ответственный.

– Я согласен, – сказал Антон, добавив:

– Могу и вообще не спать.

Виктор Дмитриевич впервые, с момента разговора, улыбнувшись, продолжил:

– Ну, а сейчас, пройдемте, осмотрим ваше рабочее место.

По пути к корпусу старого здания, Воробьев поинтересовался:

– А что предыдущий контролер уволился?

Но вопрос, повиснув в воздухе, остался без ответа.

Начальник отдела контроля, подойдя к входу в подвал, потянул на себя, не запертую металлическую дверь, она со скрипом отворилась.Спустились по бетонной лестнице вниз.Внутри – тишина, густая, как пыль. Воздух застоялся, пропитан запахом старости, плесени и чего-то ещё – едва уловимого, как шепот, оставшийся после тех, кто когда-то здесь жил, страдал, исчезал. Подвал был как запечатанный склеп забвения: низкие потолки, сырость на стенах, тусклый свет нескольких лампочек.

Здесь, в узких кладовках, громоздилось барахло – ржавые каталки и огнетушители, разбитая посуда, пожелтевшие простыни, словно тряпки из снов и никому не нужная мебель споломанным оборудованием. А в нескольких помещениях находилсястарый архив.

Единственное место, где ещё ощущалась жизнь, – это комната охраны. Там, среди мониторов, мерцающих экранами с камерами, установленными по всему старому корпусу, царило странное спокойствие. На стенах висели распечатки с видеозаписями, где мелькали тени, хотя,по словам начальника, в этих залах давно никто не бывал. Рядом – маленькое спальное помещение, где на старом диване, обитом потрескавшейся кожей, мог отдыхать контролёр.

В ходе и ознакомления со служебными обязанностями, Воробьева не покидала мысль о том, что днем ранее работодатель очень торопился быстрее заключить с ним трудовой договор, торопиться и сейчас рассказывая о его рабочем месте, словно опасаясь, что молодой человек передумает и откажется от работы и это несколько настораживало. Но условия работы и оплата труда были довольно приличными, и поэтому он и Антон со всем соглашался.

Так Антон Сергеевич Воробьев стал частью не самой простой, но важной работы – там, где спокойствие, чуткость и внутренняя сила важнее, чем сила физическая. А что можно было сделать не так, где важны лишь исполнительность и дисциплина? На самом деле, именно так он тогда думал. Главное чтобы посторонние лица не могли проникнуть в помещения кладовых и архивов, где хранятся медицинские карты, давно ушедших в иной мир пациентов.

Поработав в новом корпусе больницы несколько недель, Воробьёв начал замечать странную закономерность. Коллеги, которые его заменяли и которых он сам подменял, были необычно замкнуты. Они отвечали односложно, избегали лишних разговоров, будто боялись произнести что-то лишнее. То же самое касалось и других контролёров, дежуривших в подвале старого корпуса – люди там словно жили по своим, неписаным правилам: молчали, старались не смотреть друг другу в глаза и, уходя с поста, поспешно исчезали за дверью, ведущей на улицу, будто боялись, что их остановят.

Антон пытался понять причину такого поведения. Постепенно, между делом, из обрывочных фраз, полупризнаний и долгих пауз, ему удалось собрать мозаику: проблема была не в людях, а в самом месте. Текучесть кадров в подвальных сменах была катастрофической. Немногие выдерживали больше двух-трёх месяцев. Кто-то просто исчезал, не объяснив причины ухода, кто-то увольнялся по собственному желанию, но делал это в спешке, будто боялся передумать.

Сам Воробьёв, несмотря на обустроенное рабочее место, чистоту и даже уют, с каждым днём чувствовал всё более нарастающий дискомфорт. Это было нечто большее, чем просто усталость или напряжение. Это была тревога – глухая, внутренняя, почти животная. Как будто в стенах, за обоями, под полом, в вентиляционных шахтах – кто-то наблюдает. Следит. Ждёт.

Однажды его сменщик, обычно молчаливый и сдержанный, придя на работу вдруг, глядя в пол, тихо произнёс:

– Слышишь?.. Иногда, когда тишина, из глубины подвалов доносится шум. Не скрип, не капель, а будто… шаги. Или шёпот. А ещё… – он замялся, – ощущение, будто за спиной кто-то стоит. Даже когда ты знаешь, что ты один.

Антон тогда лишь кивнул, не зная, верить ли. Но с той ночи и он стал замечать – в тишине, между включениями сигнализации и проверками камер, в коридорах вдруг возникал странный гул, как будто где-то далеко внизу, за слоями бетона и стали, что-то двигалось. Что-то, чего не должно быть.

А потом что – то случилось с другим – тем, кого менял Антон. Вечером, после смены, он ушёл бледный, с запавшими глазами, руки дрожали. Он не сказал ни слова, только снял форму, написал заявление об увольнении и ушёл, не дожидаясь ответа. Позже кто-то из охраны пробормотал, что парень перед уходом жаловался на видения. Жуткие, непрерывные как сны – будто он не бодрствует вовсе, а находится в каком-то другом, тёмном месте, где стены дышат, а голоса шепчут его имя.

С тех пор Воробьёв стал замечать, как всё чаще пустует пост в подвале. Как новые лица появляются и исчезают, будто растворяются в этой тишине. И каждый раз, проходя мимо старого лифта, ведущего в нижние уровни, он чувствует – не просто холод, а чей-то взгляд. Давний. Настойчивый. Антон становился всё более уверенный, что он уже не один.

Поздно вечером, в одну из его смен, когда на улице уже стояла густая, непроницаемая тьма, а экраны светились, как всегда ровным синеватым светом, в помещение бесшумно вошёл начальник отдела контроля Сертолов. Он остановился у двери, не стучась, не объявляясь, будто бы сам был частью подвального сумрака. Его фигура на мгновение слилась с полумраком, и лишь свет мониторов выхватил из темноты острые черты лица и холодный блеск очков. Он, молча, смотрел на Воробьева, тот сидел, откинувшись на спинку кресла, с чашкой крепкого кофе, который он потягивал не спеша, будто время здесь, в этом застывшем карантине реальности, теряло всякий смысл. Сертолов стоял, не шевелясь, как будто ждал чего-то. В воздухе повисло напряжение, плотное, как туман над болотом. Воробьев ощутил приход начальника, но не показал вида.

И вот, когда Сертолов уже развернулся, готовый уйти, не сказав ни слова, раздался голос – ровный, чуть хрипловатый, будто вытянутый из глубины:

– А что с людьми? – спросил Антон, стараясь говорить непринуждённо. – Почему такая текучка?

Вопрос повис в воздухе. Не громкий, но тяжёлый, как камень, брошенный в стоячую воду. Начальник отдела контроля замер. Он давно ожидал этого вопроса от своего нового сотрудника. И всё это время надеялся, что он так и не прозвучит. Потому что ответ на него он знал. Но знание это было так неприятно, что отвечать не хотелось.

Виктор Дмитриевич остановился и,повернувшись, взглянул на контролера с тенью усталости в глазах.

– Люди увольнялись по разным причинам. Говорили – беспокойство, тревога. Кто-то ночью слышал шумы… из глубины. Кто-то вообще боялся спать. Сны, говорит, были такие, что вспоминать страшно.

– Призраки что ли? – усмехнулся Антон, но в его голосе уже не было уверенности.

– Не знаю, – тихо ответил Сертолов. – Но каждый, кто работал на этом месте, через пару месяцев просил перевести. А если не просили – просто исчезли. Просто… уходили со смены, и не возвращались.

Помолчав начальник отдела контроля продолжил:

– Так, как это было с твоим предыдущим сменщиком. Буду с тобой откровенным, для работы на этом посту, людей приходиться буквально заманивать, мотивируя высокой зарплатой и неплохими условиями труда. При этом, не многие выдерживали больше двух – трех месяцев.

– А это, извините, перебиваю, нормально? – спросил Антон, кивнув на монитор, где изображение внезапно стало размытым.

– Бывает, – пожал плечами Сертолов, и продолжил:

– Иногда камера глючит. Но бывает и так, что глючит не камера…

Он не закончил фразу. Внезапно в конце подвала послышался звон – как будто упало что-то металлическое. Антон бросил взгляд на монитор, но камера показала пустой коридор.