Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том II (страница 23)

Я неторопливо зачитывал обрывки заметок, написанных неровным и местами просто нечитаемым почерком, а мои два товарища, которые отважились пойти со мной в гнездо подлинного кошмара, молча слушали меня. Это я привёл их обоих к смерти, и я каюсь в своём страшном прегрешении, которому нет и не будет во веки веков прощения; это с моей руки они канули в бездны неопознанного и жуткого и растворились там; это я, я – убийца, а не те бестии – не иначе как космические, ибо Земля, по глубокому личному моему разумению, не способна исторгнуть из своего чрева подобных чудовищ…

На моей шее остались четыре идеально круглых шрама желтовато-металлического цвета, и если они не есть доказательство моему повествованию, то я не ведаю, что ещё могу предложить человечеству в обмен на клятву никогда не появляться более в тех местах.

В тот момент, когда с чтением заметок было покончено, я поднял взгляд и увидел в оказавшихся открытыми дверях лаборатории неописуемых монстров, какие не явятся человеку и в самых бредовых состояниях. Они напали на нас столь стремительно и незаметно для обычного человеческого взора, что я и закричать не успел, предупреждая о настигшей опасности.

Обладатели отвратительных, постоянно сжимающихся губчатых тел, не имевших конкретных форм и очертаний, двигались неумолимо, и ни один земной хищник не смог бы сравниться с ними; они вцеплялись отростками в беззащитные шеи моих товарищей и словно высасывали их изнутри, резко ускоряя процессы старения организмов. На моих глазах два человека обратились в жёлто-серую пыль, а я мог лишь наблюдать это мерзкое зрелище, не находя в онемевшем теле и малейшей воли двигаться.

Лишь когда тварь вцепилась в меня, намереваясь обратить в ничто, в лёгкий слой налёта на полу, я воспротивился и бешено резанул по щупальцу скальпелем.

Оно издало невообразимый рёв и скользнуло назад. А я, слыша одно биение сердца в ушах, выпрыгнул через разбитое ранее окно и бежал. Бежал без остановки и, не оглядываясь назад, бежал через затхлые улицы безымянного поселения, бежал от ядовитых миазмов, источаемых иноземными тварями. Бежал от кошмара и попыток вспоминать их богомерзкий облик оживших не то губок, не то полипов, не то тошнотворной смеси неких морских организмов, названий которым не мог бы найти даже я. А в спину мне доносилось заунывное: «Имрояр! Имрояр!».

Но самое страшное – то, что среди монстров, прибывших из космических бездн, ужасающих беззащитный и уязвимый разум, я явно различил недавних людей.

Спустя месяц я начал замечать первые изменения: четыре шрама на моей шее рассосались, оставив после себя лишь неровные покраснения; аппетит почти полностью пропал, так что я мог не есть днями и не ощущать себя скверно; во снах мне стали являться загадочные и удивительные места – несомненно прекрасные, как я был уверен, и пробуждающие псевдовоспоминания; кожа на моём теле в некоторых местах приобрела новую фактуру, напоминая теперь губку, и серела; белки глаз пожелтели, и я больше не мог без острой рези смотреть на яркий свет.

Затем во снах я услышал голос моего погибшего лучшего друга. Он призывал меня к себе, вернуться на север, и я точно знал, что завтра же, не взяв с собой ничего, направлюсь туда.

Адам

Геннадий Негагарин

Я слышу их крики даже сидя в коридоре. В каждой палате кто-то заперт: для них тюрьма это четыре стены или их собственный разум, для меня – это тело, а боль – мой неотступный конвой.

Психов я видел предостаточно: растрепанные тощие девицы, плачущие при виде столовской еды; безумные старики, не помнящие даже своего имени; молчаливые женщины с мешками под глазами и взглядом мертвеца; дружелюбные и разговорчивые мужички, чем-то похожие на старых соседей, разговаривающие сразу с десятком невидимых собеседников; и буйные, которых удавалось увидеть лишь мельком, когда их проводили по коридорам. Только вот мне известно, что лекарство от моего безумия – это точно не транквилизаторы.

Они постоянно со мной. Постоянно внутри моей головы, с тех пор, как мы застряли рядом с этим проклятым астероидом.

Я знаю, чем дольше мы здесь находимся – тем хуже.

Назойливое бормотание прерывает мысли – эти голоса не внутри, они снаружи. Две молоденькие медсестрички болтают недалеко от меня.

Медперсонал переговаривается между собой, но они никогда не обращают на меня внимания:

– Ты знаешь, что там произошло? Целая колония просто свихнулась!

– Все засекречено, Николь, – медсестра пододвигается ближе к подруге и понижает голос, – но я слышала, как офицеры говорили, что шахтеры пробурили какой-то карман с газом, вызывающим галлюцинации…

– И поубивали друг друга? Брось, это бред какой-то, – другая девушка мотает головой, не желая верить в эту чушь.

Правильно: не стоит верить в глупости. Это никакой не газ.

– Что-то не сходится… Почему тогда спятили остальные колонисты?

Мои губы кривит усмешка – шахтеры пробурили не карман с газом, а кварцевое ядро астероида. Ясно помню этот момент – хрустальные грани кристалла разлетаются пылью, выпуская наружу слепящий Свет…

Мне удалось увидеть его лишь мельком, но Артур видел его очень хорошо – он стоял слишком близко. Перед тем, как обезумевшие шахтеры разорвали его на части, он вырезал себе глаза.

Его крик все еще стоит у меня в ушах.

Теперь все мы заперты внутри железной коробки дредноута, болтающейся на орбите проклятого астероида, под бдительным оком медперсонала. Но каждый из них – колонистов, федералов и медиков – каждый сумасшедший.

Они слышали эти голоса. Голоса внутри кристалла, миллионы лет сокрытые в недрах астероида. Слышали, но ничего не сделали.

Шрамы на запястьях саднят под бинтами. Мне вкололи успокоительное, перевязали раны и устроили беседу с психиатром. Ведь я находился в «шоковом состоянии». Никто не хотел разбираться – попытка суицида мелочь в сравнении с тем, что творилось в колонии. Им нет до меня никакого дела: на моей медкарте стоит метка «не опасен». Доктора, которым следовало облегчить мои мучения, не захотели понять, почему я резал вены поперек, а не вдоль – не по незнанию, нет. Мне нужно было привлечь их внимание, показать степень моего отчаяния: нельзя больше ждать – они заберут наши тела!

Кажется, я уже не живу. Наверное, человек внутри меня умер сразу, как им удалось пробурить ядро: я чувствовал, как с вгрызанием каждого витка бура в сердцевину астероида, мой разум угасает, как фотография на старой пленке, – медленно выцветает, пока однажды совсем не пропадет.

Не хочу больше слушать психиатра, который в очередной раз попытается воздействовать на мою сознательность при обходе: «подумайте, каково будет вашим близким», «скоро это все закончится, и вы отправитесь домой». Не хочу оставаться в этом месте дольше, чем положено их бестолковыми протоколами. Меня и так уже почти нет. В одном врач прав – скоро все закончится.

Но никто из них не знает, как.

Я встаю со своего места и бреду прочь. Шаркающие шаги эхом отдаются в пустующем коридоре: меня шатает. Нас, смирных, выпускают из своих палат, имитируя соблюдение человеческих прав. Как будто кому-то есть до этого дело, и мы для Федерации не очередной расходный материал…

Что-то темнеет впереди – это одинокий сгорбившийся старик качается из стороны в сторону, сидя на стальной скамье. Ещё одна жертва конвергенции.

Стараюсь не смотреть на него, и поэтому для меня становится совершенной неожиданностью, когда он хватает мою руку и тянет на себя, едва не роняя на скамью.

Тишину отсека нарушает его безумный шепот:

– Не бойся за павших братьев. Они возродятся в единстве, как более сильная бесконечная община, – глаза старика совсем белые, но я чувствую его ищущий взгляд.

***

В такие минуты лучше всего думается о безнравственности и бесчеловечности нашей матери-природы. Она – безмозглый конструктор, что создаёт свои творения без замысла и умений, скраивая плоть из того эволюционного мусора, что находит под рукой.

Человечество надеется, что у всего во Вселенной есть смысл, и у существования нашего вида тоже есть предназначение.

Какая злая ирония.

Вселенная горько поглумилась над нами. Люди, сами того не зная, нашли смысл своего существования. Только вряд ли он им понравится.

Я снова сижу в коридоре и слушаю разговоры медперсонала.

Теперь их посиделки из беззаботной болтовни и сплетен превратились в пересказы ночных кошмаров:

– Многие пациенты стали умирать по необъяснимым причинам, участились случаи аутоагрессии и попытки суицида, – теперь эти медсестрички по-настоящему напуганы.

– Я видела, как охрана скрутила доктора Уильямса, – кажется, девушка плачет, слышно, как срывается её голос, – пока он кричал, что это проверка, указывающая нам путь к свету!

– Это точно не какой-то чертов газ.

Безумие распространяется не только среди колонистов: санитары, военные, доктора – теперь они тоже их слышат.

Началось.

Они даже не представляют, что будет дальше.

– Адам? – женщина в белом халате хватает меня за плечо. – Адам, это ты?

У неё темные волосы и теплые карие глаза, её бледное и измученное лицо кажется мне смутно знакомым. Словно бы там, в другой жизни, она имела какое-то значение. Была важной её частью.

– Боже, что они с тобой сделали, – её объятия душат меня, хотя женщина старается быть удивительно аккуратной. – Я так рада, что нашла тебя… Это Сара. Ты помнишь меня?