Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 46)

Дверь со скрипом отворилась, явив силуэт человека, стоящего в дверном проеме. Человек сей, держа в вытянутой руке масляной фонарь, осветил стоящую пред ним женщину, а затем, ни слова не говоря, посторонился, и баронесса, приподняв пышную юбку платья, проскользнула мимо молчаливого привратника в прихожую. О чём говорили между собой баронесса Д. и господин Р. нам неизвестно, только на следующем заседании кружка, среди посвящённых можно было увидеть и господина Р.

Баронесса предварила появление его небольшой приветственной речью, и господин Р. был принят в ряды избранных лишь по факту своего присутствия. Он оказался человеком немногословным и обязательным. Нельзя было вспомнить случая, чтобы господин Р. пропустил хотя бы одну пятницу.

Появляясь в гостиной точно за пять минут до назначенного времени, он садился в глубокое кресло, поставленное несколько за кругом света, отбрасываемым горящими свечами, и сидел в нём молча до конца, куря неизменную сигару и попивая вино из глубокого хрустального бокала.

Иногда господин Р. приносил с собой маленькую пузатую бутылочку тёмного стекла, заполненную благородным французским коньяком. Он ставил её посреди стола и просил великодушно извинить его за то, что не может угощать сим божественным напитком присутствующих чаще. Извинившись таким образом, он усаживался в своё кресло, привычно раскуривая сигару и наливая в бокал вино.

Участия в беседах он не принимал, однако слушал внимательно. Сидящие за столом могли видеть, каким сосредоточенным становилось его лицо, когда очередной рассказ будил в его душе одному ему ведомые воспоминания.

В такие моменты господин Р. подавался несколько вперёд, в глазах его вспыхивал лихорадочный огонь, губы кривились в непроизвольной судороге, и вид его становился таким, словно он пытается побороть в себе некие мучительные переживания.

Вспышки болезненного интереса были достаточно редки, но у всех присутствовавших при их проявлении сложилось твёрдое убеждение, что господин Р. хранит в своей душе некую страшную тайну. И вот однажды господин Р. заговорил:

– Позвольте и мне, господа, раскрыть перед вами свою душу и поведать о том, отчего оказался я в ваших столь удалённых от безумной столичной суеты палестинах. Признаюсь честно, господа, в молодости я был отчаянным вольтерьянцем.

Идеи свободы, равенства и братства без остатка поглотили моё воображение, да так, что я просто не мог более оставаться в России, не побывав на родине моего кумира, во Франции. Сделать это для меня не составляло особого труда, ведь мой родитель был дворянином и весьма состоятельным человеком, страстно увлечённым наукой и превыше всего ставящим ученость перед бездельным времяпровождением или военной службой.

Поэтому, когда я заявил ему, что хочу получить образование в Сорбонне, он радостно приветствовал моё решение и обязался без всяких ограничений содержать меня, пока я буду учиться, предупредив при этом, что если я, в ущерб приобретению знаний, стану вести разгульный образ жизни, он немедленно откажет мне в помощи и даже не даст денег на возвращение домой.

Конечно же, я полностью и искренне согласился со всеми условиями, представленными моим отцом и, окрылённый скорейшим исполнением своей мечты, отправился в дорогу. Не буду занимать ваше внимание описанием путешествия и студенческой жизни. Замечу только, что всё, о чём я мечтал, сбылось.

Я ходил по улицам, по которым ходил Вольтер, я побывал у дома, где он жил и где навечно упокоился, я нашёл товарищей, думающих так же как я, побывал на нескольких тайных встречах и даже был почти принят в некое революционное общество, планирующее свержение королевской династии Бурбонов и учреждение во Франции республики.

Членство моё в сём обществе не состоялось по большей части оттого, что я под благовидным предлогом уклонился от оказанной мне чести. И не из страха оказаться без гроша в кармане, господа, нет, о предупреждении отца я вовсе не вспоминал, либо в тюрьме или на каторге, просто в это время мой ум был занят совершенно другими мыслями и идеями.

Увлечением моим стала область сверхъестественного. Такому решительному повороту моих пристрастий немало способствовало знакомство с профессором Мартинсеном. Профессор читал курс по истории Египта, но не история была предметом его страсти.

Мартинсен был знатоком и исследователем чёрной половины души человеческой. Так он представился, открывая нам суть своих изысканий. Астрология, алхимия, изучение еретических течений, демонология, культы античных богов, масоны, розенкрейцеры, баварские иллюминаты, поиск утраченных знаний, следов древних рас и манускриптов – вот в чём практиковался профессор многие годы.

Достигнув в этой области недосягаемых для остальных высот, он стал непререкаемым авторитетом и несомненным специалистом в избранной им сфере оккультных знаний.

Выбрав несколько человек, профессор пригласил нас к себе домой и там, среди вещей таинственных и необъяснимых, открылся перед нами и предложил стать его учениками. Мы, поражённые увиденным и ошеломлённые услышанным, без колебаний согласились. Поклявшись сохранять в тайне всё увиденное и услышанное, мы покинули дом профессора. Таким вот образом, господа, я и ещё несколько студентов стали помощниками Мартинсена в его герметических изысканиях.

Надо сказать, что у профессора была разветвлённая сеть агентов во многих странах. Они разыскивали, покупали и отправляли Мартинсену предметы, которые они считали достойными внимания профессора.

Конечно, среди присланных вещей было много хлама, но попадались и настоящие бриллианты. Мартинсен сам поощрял инициативу агентов и не скупился на деньги. При этом профессор не выглядел состоятельным человеком, однако в деньгах не испытывал недостатка. Ещё одна загадка, хотя, зная профессора, можно было смело утверждать, что средства для своих исследований он получал не иначе, как с помощью философского камня.

Итак, господа, описав декорации, в которых будет происходить дальнейшее действие и познакомив вас с персонажами, я перехожу непосредственно к тому ужасному и поистине судьбоносному происшествию, перевернувшему мою жизнь и сделавшему меня вечным скитальцем.

Однажды, когда мы под руководством профессора практиковались в составлении гороскопов, явился посыльный и передал Мартинсену небольшую посылку, упакованную в плотную тёмную ткань и перевязанную грубой витой верёвкой, скреплённой в месте узла большой сургучной печатью. Сломав печать и развернув ткань, профессор извлёк письмо и свиток.

Писал ему агент из Дамаска. Он сообщал, что приобрёл свиток на базаре. Продавец долго торговался, прося за свиток слишком дорогую цену, утверждая, ни много ни мало, что это одна из рукописей Александрийской библиотеки, уцелевшая во время пожара, устроенного легионариями Цезаря во время штурма города. Осмотрев манускрипт, агент признал его бесспорную древность и, взяв на себя ответственность, купил, не слишком торгуясь.

Мартинсен осторожно раскатал свиток. Склонившись над тёмной лентой пергамента, профессор внимательно рассматривал начертанные на нём письмена.

– Ага, – произнёс он после продолжительного молчания. – Несомненно, это греческий, а это – латынь. Странно, странно, написано на разных языках, но одним человеком, судя по почерку. Хотя… возможно, я ошибаюсь. А вот этот фрагмент я не могу разобрать. Совершенно незнакомое письмо. Какие-то значки вместо букв… непонятно…

Мы, оторвавшись от выполнения назначенного нам урока, собрались у стола профессора и тоже разглядывали свиток. Пергамент был тёмно-коричневого цвета. От него исходил едва уловимый запах: смесь пыльной затхлости и гнили.

Для написания текста неведомый писец использовал особую краску, пергамент был словно иссечён острым предметом, буквы казались ранами с запёкшейся кровью. Глядя на свиток, мы испытали вдруг чувство неясной опасности. Пергамент, помимо запаха, был будто бы насквозь пропитан злом. Кроме того, он явственно излучал страдание и боль.

Страх, словно порыв холодного ветра, ворвался в наши души. Я отступил на шаг от стола. Ничего хорошего от купленного пергамента быть не могло. У меня возникло желание бежать из дома профессора сломя голову, бежать так далеко, насколько это будет возможно. Мои товарищи, судя по их виду, испытывали те же чувства, чего однако нельзя было сказать о профессоре. Он настолько углубился в изучение манускрипта, что появись в его доме воры, они могли бы не спеша обчистить жилище Мартинсена, оставив ему только голые стены.

Профессор не обращал на нас решительно никакого внимания. Выждав несколько минут, мы, стараясь не слишком шуметь, покинули кабинет и отправились каждый по своим делам.

Несколько дней подряд Мартинсен не звал нас к себе. После чтения лекций, он сразу же отправлялся домой. К концу недели он, сказавшись больным, перестал вообще появляться в университете.

Не знаю, как остальных, но меня такое отношение профессора к нам, его ученикам, обижало. Сильно раздосадованный выказанным пренебрежением, я решил более не иметь с Мартинсеном никаких дел, кроме как по учебе и, ежели он снова предложит продолжать прерванное обучение тайным наукам, отказаться окончательно и бесповоротно. Ах, если бы я был последователен в принятом решении, то не случилось бы того, что случилось.