Можно бы «Турдом» подключить, Тарасик Заброда всегда готов поднатужиться, если приспичит. Лучше, однако, не умножать сущностей кроме необходимых. Чтоб не быть в долгу. И раз уж этот… дон покамест здесь и сейчас — надо решать всё здесь и сейчас. А то, что придётся потом платить, так это ж, пойми, потом. Зато ты узнаешь, как сладок грех… да хоть на Бимини!
С какого рожна он — дон?! Га-а-андон, а не дон! Старый га-а-андон! Ибо по делам их узнаете их. Но уплочено задолго до того, наперёд, с обязательством и впредь. Репуатация у дона, видите ли! Эх, пепсы вы, пепсы! Грош вам цена! Платить, правда, не грошами. (Склеротикам: пепсы — арго. PEPs — politically exposed persons, публично значимые люди. Га-а-андоны вы, а не пепсы! Без имён! Имена одиозны, оглашению не подлежат!) Щёки надували, смотрели сквозь, лёд непробиваемый. А как приспичило, так сразу (не сразу, но): у вас, коллеги, не возникнет вдруг некий приемлемый вариант? ни в коем случае не требуем, но вдруг вы у себя там, в Питере, скреативите? вы ж такая культурная столица, просто гордимся, просто робеем! а? в долгу не останемся, вы нас знаете!
О да! Знаем. Га-а-андоны вы, пепсы! Но и… коллеги. Бывшими не бывают. Никуда тут не деться. Ни в коем случае не требуем. Ага, конечно. Взгляд был мучительно красноречив… Скорее бы умер, чем позвал на помощь. Но взглянуть мог и взглядом мог попросить о поддержке. И попробуй не поддержи. Даже не пробуй не… Себе дороже.
Разумеется, одного взгляда мало. Всё строго. Договор. Отдельная история — как он, договор, заключается. Личные встречи на крыше небоскрёба или в развалинах недостроя, серые костюмы, начеку, осознают, подчёркнутость — глупости, сериальная лабуда. Файлы, флэшки, пароли — тоже туда же, лабуда. Вопрос «а как тогда?» риторичен. Ответ «не ваше дело!» однозначен. У женщин — свои секреты, у нас — тоже свои. Шутка непритязательная. Какая есть.
А задача таки возникла. И тебе её решать. Не мужик, что ли?!
Tu l’as voulu, Georges Dandin!
Ты этого хотел, Жорж Данден! (воскликнул он в крайнем огорчении).
Мольер, однако.
…В крайнем огорчении, да, есть такое. Ибо — мужик. Некая блонда Ева подтвердит! А она (не блонда Ева) сейчас на Крестовском острове у этого га-а-андона. Гм, что и требовалось. Но вот сейчас обидно стало. Не так чтобы, но… Кто Жорж Данден? Я Жорж Данден? Идите в жопу! И не хотел этого. А надо. Патамушта! Идите в жопу со своим патамушта! Если по— хорошему, и сам бы шёл — до дому. Где тот дом? Мой дом там, где я есть! Сегодня — здесь.
Всё! Баиньки. И в душ сегодня — не-е-е… Просто лень. Да и смысл? Своё не пахнет, рядом никого, ни-ко-го. Или ту ласточку вызвонить? Чаниту? Макс в Казачьи бани приводил. Помнится, ничего так, Чанита, визитки нам пораздавала. Но это ж тогда надо в душ… и вообще. Нет, баиньки… и-баиньки, ибаиньки… а рядом никого. Покатаюся-поваляюся… Но завтра с утра — душ, душ, душ. Надо. Тяжёлый день. Что-то каждый день после Макса — тяжёлый. И не раздвоишься на злой-добрый, на добрый-злой. Мы выбираем, нас выбирают.
И получилось так, что уже три часа ночи. Вот сейчас взять и таки позвонить! Да не ей, а ей! Ничего не сказать. Подышать в трубку. Напустить suspense. Пусть гадает.
А всё-таки! Нет, но всё-таки! Почему? Одни готовы жизнь положить ради какого-то футбола (и не одну, и не гипербола), другие же… нащупывай их и нащупывай! Справедливости нет, полковник!
Х… хорошо, совсем последний стопарь на сегодня. Просто чтобы заснуть. А то что-то никак не заснуть.
Вот Лилька! И нащупывать не пришлось. Так, слегка. Придать направление. Возникла такая задача! Возникла!
Ещё чуть-чуть терпения, ещё чуть-чуть. Я приближался к месту моего назначения.
Не угодно ли? С просторов Интернета:
Срочно нужна помощь. Друг купил билеты на финальную игру Лиги Чемпионов в Милане, в субботу. Проблема в том, что забыл: в эту субботу у него свадьба. Билеты купил месяцем раньше, до объявления даты свадьбы. Спрашивает, никто не хочет пожениться? Фото невесты вышлет в личку.
Или так, да.
Или… иначе.
Ибо футбол для человека, но не человек для футбола.
Когда Лилька в одночасье стала своей для звёзд и для фанатов звёзд?
А просто. Пришла к старушке. Пришла и говорит: говорите. Ни слова, говорит, не поправлю.
Знает наперёд. Откуда? Бог весть…
…Но хотя бы из почтения к моему возрасту…
Ах да, возраст! (Девочка, уже записываете? Вся аппаратура работает нормально?) Не скажу! Выгляжу хорошо. Я хорошо выгляжу? Не лгите. Да, не лжёте. Стаж болельщика «Зенита» — семьдесят пять лет.
Впервые пришла на стадион, «Петровский» нынче, когда восемнадцать исполнилось как раз.
Он оказался подлец. Я ради него — даже на стадион вместе с ним! Футбол какой-то! Один мячик, и вокруг него дрыгоножество и рукомашество!
Сразу беру свои слова обратно! Молодая была, глупая. Просто ничего не поняла. Старик Хоттабыч на матче «Шайба» — «Зубило». Чтоб вы все корью заболели, что ли!
Мне тогда важней было, что он меня с собой взял. Пусть не в «Асторию» на кофе с пломбиром, не на танцы в Дом культуры связи, не в Летний сад погулять, на худой конец. Но взял же! Пусть и на стадион… Я готова была ради него хоть на край света! Повторюсь: глупая была, молодая.
Всё! Про него больше ни слова! Забыла, вычеркнула! Не склероз, а дело принципа. Доказать, что не склероз? Пожалуйста! Ведь помню, что забыла и вычеркнула. Значит, не склероз! Не дождётесь!
А он был очень представительный — в шляпе, в реглане. Ответственный работник! «Фира, — говорил с хрипотцой, — ты прелесть, ты нежный цветок. Но у меня семья, и дочка почти твоя ровесница!»
Его расстреляли потом. Ни за что. Уж не за то, что у него семья, и дочка почти моя ровесница. Буквально через некоторое время после того, как мы с ним на стадионе были. Расстреляли, да. Но не за то, разумеется.
Из газеты узнала. Японский шпион. Распустила нюни, плакала в подушку. На следующую игру «Зенита» сама пошла, никто не тянул на аркане. Зачем? Просто он такой искренний был тогда, в первый раз. Вопил, подскакивал! Шляпу, кстати, потерял. Не потерял — запустил в небо, когда наши гол забили.
Я и пошла. И села. Чтобы, может быть, ещё раз испытать? То есть вот ту его искренность… Да расстреляли, но мысленно он со мной, на трибуне!
Всё-всё! Забыла, вычеркнула! Сказала же, подлец оказался. Оскорбил бездействием. Старая дева… Насчёт старости ещё поспорю. Но что дева, то дева. Прелесть и нежный цветок.
И никакой не маразм. На той, второй, игре неожиданно что-то внутри проснулось и… Как это?… Модное современное слово… Сублимация, вспомнила! (А вы говорите: маразм!) Я в него просто влюбилась! В «Зенит». Искренний он какой-то был, что ли. Как он.
Чего тогда всем нам не хватало — искренности, в первую очередь. Будете спорить? С кем? Со старушкой-каркушей, знаменитой драным зонтиком и непременным пребыванием на трибуне в день игры? С ровесниками я бы ещё подискутировала. Но иных уж нет, а тех долечат. И вообще не прекословьте талисману!
Да, я — талисман. Талисман — я. Не самозванка. Они меня сами так назвали. Сам Константин Сергеевич одобрил. Хоть горшком, лишь бы не в печь! Мы с ним почти дружили.
Я не о Станиславском! А то, знаете, устойчивые имя-отчество… Константин Сергеевич — сразу Станиславский. Никита Сергеевич — сразу Хрущёв. Владимир Владимирович — сразу… Маяковский. А вы о ком подумали? Тогда Никита Сергеевич почему не Михалков? Константин Сергеевич почему не Есенин?
Так и было — Есенин. Даже не однофамилец «золотой голове», «ангелу-тшорту», как Аська Дункан полюбовника называла. Костя-то не от их интимной связи народился, но таки да — официальный сын. Пошёл не в папу, стишками не грешил. Зато стал самым-самым футбольным статистиком Страны Советов. Знал всё!
Костя — это я ласково, постфактум, когда он во гробе давно. (А я вот всё живу…) Общались исключительно на вы: Константин Сергеевич, Эсфирь Марковна…
Фира, он меня называл (забыла, вычеркнула!), это я. Эсфирь Марковна Гребер. Ничего, да? Мечта антисемита! Внешность — сами видите. И сплошное грассирование. Не шокирую? Вы, девочка, тоже отчасти наших кровей, разве нет? По маме? Таки ведь решающе! Видите, всё вижу. Вы обещали наш разговор не править, да? Заранее вам моё да, если вот этот пассаж удалите. Мы друг дружку понимаем, да?
Ещё и с вечным зонтиком!
А зонтик тот самый, с которым тогда была на стадионе — с ним. Солнце палило нещадно. А у меня — кожа. Он всё подсмеивался: «Закрой ты свой зонтик — никто за нами не следит!» А у меня просто кожа… И, кстати, следили. Уже тогда следили. Потом расстреляли…
Меня миновало. Хотя очень даже могло и. Эсфирь Марковна Гребер — уже достаточно! До борьбы с безродными космополитами ещё лет двадцать. Но — когда она не велась?! Вы, молодые, вспомните? Я — нет. И это не склероз!.. Тут тоже смело удаляйте… Что-то меня в сторону повело… Не дождётесь! Просто такая… рамочная композиция. Но я всё помню — про Константина Сергеевича. И не Станиславского! Для кого-то и старушка-каркуша, но не до такой же степени! Тот же Станиславский сказал бы сакраментальное: «Не верю!»
Про Есенина-сына. Да, мы почти дружили, письмами обменивались. Ничего личного, как теперь говорят. Всё на почве футбола. И когда он в Питер приезжал (в основном на игры РККА и «Сатрапа» — с «Зенитом»), всегда после — ко мне в «однушку» на Зверинской. До «Красной стрелы» — час, другой, третий. Чаёвничали. Он чем-то похож был, похож. Тоже представительный, в шляпе. Но — ничего личного!
