Андрей Иванов – Рождение суда (страница 53)

— «Прозевал» десяток событий — неприятно. «Прозевал» сотню — уже преступление. А статистика такая: если события где-то не происходят, а должны бы — надо лезть в архивы, отсматривать всё руками, пока за время проверки из реальности выпадет ещё целая сотня новых «зевков». Вот поэтому мы здесь.

Пятеро мужчин и две женщины — та самая депутатская группа — стояли полукругом, озираясь так, будто попали в сердце военного объекта. Сквозь вой серверов слова толстяка доходили до них с трудом.

— В столице более миллиона камер наружного наблюдения, — продолжал он. — Остановки транспорта, магазины, рестораны, кинотеатры, улицы, подъезды, склады, больницы… Всё это стекается сюда, в главный ресивер. Каждый кадр помечен адресом камеры, описанием оптики, её режимов, сервисными параметрами…

Он говорил как экскурсовод в музее будущего.

— Далее поток направляется в нашу нейронную модель. Она способна обработать весь город единомоментно и принять решение в рамках заданного списка алармов: направить сигнал пожарным, врачам, полиции… Проще говоря — мы полностью автоматизировали контроль над городским видеонаблюдением.

Толстяк развёл руками, приглашая оценить масштаб.

— Это, товарищи, если кратко. На самом деле работы — громадьё. А вот с ресурсами… сами понимаете… — он понизил голос. — Именно поэтому мы и обратились к вам как к профильной депутатской группе.

Группа дружно закивала. Прозвучали очередные рукопожатия. Все поспешили в сторону столовой предприятия — там ждали плов, кофе и уверенность в светлом будущем. Только один человек остался. Высокий мужчина в чёрном френче, с металлическими очками и лицом, на котором постоянно отражалась какая-то независимая от ситуации ирония.

Он подошёл ближе.

— Вот этот теракт в торговом центре… — начал он негромко. — У вас же должны быть записи. Нет-нет, мне они не нужны. Я не про это. — Он наклонился чуть вперёд. — Просто скажите: как отреагировала ваша… модель?

Толстяк расправил плечи и приготовился отвечать как положено — с официальной солидностью.

— Я понимаю, что народный избранник имеет все права на подобную информацию, — начал он, выбирая слова. — Но и вы поймите меня. Официальный запрос — и вы получите исчерпывающий отчёт. — Он сделал маленькую паузу. — Могу сказать лишь одно: модель отреагировала правильно. И вовремя.

Мужчина во френче чуть улыбнулся — почти по-отечески сниспитательно.

— А какова вероятность, что модель сможет… ну… скрывать события? Если она вдруг научится лениться? — Он сказал это легко, как шутку. Но глаза под очками были холодными. — Насколько я понимаю, любая нейросеть должна постоянно дообучаться. Модернизироваться. А у вас, — он обвёл зал рукой, — с такой бизнес-историей…

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и быстро пошёл к выходу, оставив толстяка в гулком металлическом коридоре среди серверов, которые вдруг зашипели громче, будто что-то услышали.

Когда дверь в офис, проглотив последнего из подвыпивших депутатов, закрылась, толстяк — администратор системы городского видеонаблюдения — постоял минуту неподвижно. Потом достал телефон, нажал короткий набор.

— Срочный совет. Сейчас. Комната «Гамма». Подтянуть всех. Да, всех. Даже тех, кто в отпуске. Нет, плевать, что ночь.

Комната «Гамма» была меньше серверной, но гула от человеческих голосов в ней стояло куда больше. За столом расселись: начальник смены аналитиков — блёклый человек с глазами, подёрнутыми красными прожилками; системный архитектор — женщина с лицом, не видевшим солнца месяцами; двое инженеров по видеооборудованию — оба с осунувшимися лицами, будто после смены в морге; руководитель ИБ — вечно измученный, вечно виноватый; и трое младших техников, которые уже ни во что не верили.

Администратор вошёл — без улыбки, без уверенности, которую только что показывал депутатам. Закрыл дверь. Встал во главе стола.

— Ну что, коллеги… Снова ваш любимый вопрос. Почему система опять врёт?

Молчание было такое плотное, будто кто-то намотал его на катушку.

— Давайте я, — первым заговорил системный архитектор. — У нас вчера выгорела очередная партия видеокарт. Китайские корпуса, которые нам поставили по тендеру, не держат рабочий цикл. Память «плывёт». Термоинтерфейс превращается в муку. GPU — в утиль. Они рассчитаны на рекламные терминалы в торговых центрах, а не на круглосуточный поток с сотни тысяч камер.

Инженеры кивнули — виновато, будто это они лично сэкономили на термопрокладках.

— Плюс, — добавил один из них, — ресивер опять «лёг». Он физически не может переварить такой поток. Он задумывался как протовариант на тестовом этапе. Но его пустили в продукт. И теперь мы сезон дождей переживаем с зонтиком из фольги.

Архитектор вздохнула:

— Мы предупредили ещё год назад. Просто никто не прочёл отчёт.

Администратор медленно опустился на стул. Но это было лишь начало.

— Так, — сказал он. — Хорошо. А как у нас с обработкой алармов?

Наступила та особая тишина, которую ещё в древних судах называли «тишина виновных». Начальник аналитиков откашлялся.

— Мы… Мы… как бы… вынуждены… не полагаться на модель.

Он говорил так, будто признавался в измене Родине.

— А на кого, чёрт вас побери, вы полагаетесь?

— На людей… — пробормотал он.

— На каких людей?! Вы что, создали второй отдел, о котором я не знаю?

Начальник аналитиков закрыл лицо руками.

— Ну… почти. У нас… группа в Фейсбуке.

— В где?

— В Фейсбуке… Закрытая. Мы перекидываем туда короткие фрагменты видео, которые система маркирует как приоритетные… И там… волонтёры… Ну… обычные люди, но с опытом… Они глазами помогают отбирать реальные алармы.

Администратор какое-то время молчал. Он был красным, но не от гнева. От ужаса.

— Вы… отдали городской видеопоток… в руки группы в Фейсбуке?!

— Это временно, — мрачно вмешался ИБ-специалист. — И анонимно. И без адресов камер. Мы нарушили все протоколы, но иначе… иначе всё реально рассыпалось бы ещё в прошлом месяце.

— Оно и так рассыпается, — процедил администратор. — Что дальше?

Техник поднял руку.

— У нас долги перед поставщиками на семь месяцев. Они отказались чинить камеры. Некоторые кварталы висят на оборудовании десятилетней давности.

Другой техник добавил:

— Зарплаты задерживают. Уже третий месяц. Люди уходят. Сегодня ночью не вышел уборщик, вентиляция опять забилась пылью, температура поднялась, два модуля серверов ушли в троттлинг. Ещё немного — и дым.

Архитектор подвела итог:

— Мы держим мегаполис за нитку. И эта нитка — из мокрой бумаги.

Администратор медленно обвёл всех взглядом. Тяжёлым. Безумным. Предельно ясным. И в эту секунду в его голове, как всегда в минуты злости, всплыло не лицо очередного нарушителя, не схема камер, не сводка по районам, а подогреваемые дорожки на даче. Узкие, аккуратные, с ровным теплом под плиткой, чтобы снег зимой сходил сам, без лопаты, без дворника, без унизительной возни с природой. Хорошая вещь. Правильная. Человек должен идти к калитке по сухому камню, даже когда весь мир вокруг скрипит зубами от мороза.

Потом всплыл новый «Мерседес», записанный на тёщу. Тоже решение достойное. Тёща для таких дел и существует — как специальный государственный орган промежуточного назначения. Формально это её машина. Фактически это его страх, обтянутый кожей, хромом и хорошей шумоизоляцией.

И всё это, если говорить честно, не было куплено. Всё это было выковыряно из здания. Из этого самого. Из их городской коробки с экранами, проводами, пыльной оптикой и лицами операторов, которые по двенадцать часов смотрят, как город живёт, дёргается, прячет руки в карманы и думает, будто остался без свидетелей.

Он слишком хорошо знал цену каждой красивой вещи.

Вот, например, санузлы на втором этаже. Метлахская плитка. Мелкий рисунок. Умная раскладка. Заходишь и сразу чувствуешь, что объект не рядовой, что здесь не ЖЭК, не районная поликлиника, не очередная дыра с линолеумом, а серьёзная структура, у которой даже сортир выглядит так, будто у неё есть понятие о стиле. Любой дурак из администрации, приведённый на экскурсию, непременно бы сказал: «Солидно».

А он, глядя на этот узор под ногами, всякий раз видел партию китайских видеокарт no-name, на которые в подвале переклеивали ярлыки. Те же коробки. Та же дрянная основа. Та же попытка выдать мусор за класс выше. Только там это называлось комплектующими, а тут, видите ли, отделкой. И там, и здесь смысл один: наклей новое имя, положи под правильным углом, выпиши нужную бумагу — и вот уже хлам считается решением.

Да и весь этот адски дорогой ремонт в здании, если честно, держался не на деньгах, а на наглости. Тонкий макияж из шпаклёвки и цементной штукатурки. Чуть присмотреться, и сразу видно, как оно всё собрано. Не проектом, не вкусом, не рукой дизайнера, а памятью свалки. Причудливо выложенная плитка в холле. Ах, какой ритм, ах, какая смелая раскладка. Смелая, да. Потому что партия была неполная. Потому что не хватало угловых элементов. Потому что две коробки пришли битые. Потому что остальное выгребли у того же Герцога из кучи, где всё лежало вместе: санфаянс, коробки с крепежом, пластиковые короба, остатки керамогранита, ржавые профили, турецкие смесители без прокладок, кабель с содранной маркировкой, немецкие доводчики, у которых немецким был только шрифт на наклейке, и какая-то вечная серая пыль, из которой у Герцога, если прижать человека как следует, можно было собрать хоть храм, хоть морг, хоть городской центр управления безопасностью.