Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 40)

Как мы уже отмечали выше, коммуникативное содержание мифа означает, прежде всего, то, что он является социальным процессом, «…в котором участвуют не только мифотворцы, но и их аудитория. Он нацеливает на изучение как политических, так и семантических условий, при которых мифологическая конструкция может стать „линзой“, определяющей восприятие реальности»[309]. Еще один смысл коммуникативной сущности мифа состоит в то, что «современный человек воспринимает миф как повествование, совокупность фантастически изображающих действительность идей. Однако это не жанр словесности, а определенное представление о мире, которое часто предстает перед нами как способ повествования или приобретает характер специфических представлений. <…> …как определенная форма мировоззрения, влекущая за собой определенный тип деятельности»[310]. Это означает, что миф всегда является социальным мифом. Оказываясь глубоко вплетенным в общественные отношения и общественную деятельность, он, по меткому выражению М. К. Мамардашвили, есть «машина культуры».

К. Леви — Строс полагал следующее: «…миф всегда имел многослойную структуру, …никогда невозможно его понять только на одном уровне, его необходимо рассматривать на разных уровнях»[311]. Мы уже отмечали ранее, что в структуре современного социального мифа можно выделить два уровня: «архаический» и «конъюнктурный». «Архаический» уровень содержит устойчивые архетипические образы, мифологемы, ритуалы, выработанные коллективно. «Конъюнктурный» уровень содержит результаты рациональной целенаправленной деятельности отдельных мифотворцев. Тесно связано с вышеуказанными уровнями и выделение в мифе интерналистских (имманентных) и экстерналистских (привнесенных) составляющих: если первые преимущественно являются результатами мифологизирующей деятельности и тесно связаны с «архаическим» уровнем, то вторые представляют собой скорее продукт продуманной рациональной мифотворческой деятельности и соотносятся уже с «конъюнктурным» уровнем.

Принято считать, что любой миф является совокупностью разного рода мифологем, выступающих в определенном смысле структурными единицами мифа. По мысли Ю. М. Лотмана, мифологемой является то, что следует за словами «миф о …». Тот есть это слово или словосочетание, которое может выступать в тексте как имя собственное: «Мифологемы — коллективные и индивидуальные — являются именами собственными, либо выступают в функции имен собственных. Говорить <…> о содержании имен собственных или, тем более, пытаться разложить это содержание на компоненты, было бы бессмысленно. Однако каждое слово, а мифологема — особенно, помимо своего референциального значения и вне зависимости от того, обладает ли оно сигнификативным значением или нет, в памяти говорящего/слушающего включено в некоторый круг привычных ассоциаций, понятных только носителю данной культуры.

Подобного рода ассоциации могут материализоваться в виде постоянных эпитетов или других слов — спутников, сопровождающих, как правило, появление данной мифологемы в тексте»[312]. Однако, как и миф, мифологема заключает в себе известную двойственность: отсылает к фундаментальным образам, архетипам, и, одновременно представляет собой определенный логически измеряемый, возможно даже искусственно созданный, конструкт. Набор и иерархия мифологем могут существенно варьироваться в рамках какого — либо варианта социальной мифологии. Термин «мифологема» часто используют сторонники психоаналитической интерпретации смысла мифа. Так, известный юнгианский аналитик Д. Холлис следующим образом определяет мифологему: «Мифологема — это мифическая идея или мотив. Несколько мифологем, соединенных в единое повествование, создают миф»[313]; и далее — «„Мифологема“ — это отдельный фундаментальный элемент или мотив любого мифа. Мотивы вознесения или погружения являются мифологемами. Странствие героя воплощает две мифологемы: героя и странствия, каждая из которых имеет свое характерное происхождение и свое отдельное значение, и вместе с тем, взаимодействуя синергетически, они увеличивают масштабность друг друга»[314].

Нам представляется, что наиболее устойчивые, «вековые» мифологемы складывались вокруг фигуры героя. Еще Д. Кэмпбелл в своей знаменитой работе «Тысячеликий герой»[315] обращался к фигуре героя, усматривая в событиях, сопутствующих истории героя некий «мономиф». Рассматривая миф о герое, в нем следует выделить множество мифологем, важнейшей из которых является мифологема путешествия героя. Далее, представляя путешествие героя, тот же Д. Кэмпбелл разработал соответствующую схему путешествия, включающую ряд этапов. Можно сказать, что искусство интерпретации, «препарирования» мифа предполагает учет очень многих факторов — от мельчайших внутренних структурных компонентов мифа в виде, например, этапов путешествия героя в соответствующих мифологеме и мифе, до предельно широко контекста, охватывающего различные формы бытования мифа.

Так, миф о герое может содержать в себе множество разнообразных мифологем: путешествие героя, борьба героя и так далее. В конечном счете, содержание мифа характеризуется наличием определенного количества мифологем, но также и тем, как эти мифологемы связаны между собой, как они взаимодействуют друг с другом. При этом, рассматривая современные мифы, следует выделять в мифе как мифологемы, сложившиеся в процессе становления и развития мифа (они связаны с архетипами, с «архаическим» уровнем), так и искусственно привнесенные в тот или иной миф мифологемы с целью воздействия на массовое сознание.

Особое место занимает героический миф в российской культуре. В научных исследованиях отмечается, что в российском общественном сознании миф о герое имеет свои особенности, которые, как ни парадоксально, всегда относилось в русской культуре не только к известным разбойникам (Ермак) и предводителям крестьянских восстаний (Степан Разин, Емельян Пугачев), но и к представителям верховной власти. Если огромная безликая масса чиновников на местах в традиционной русской народной культуре воспринималась как нечто «злое», «инородное», то «великий князь», «царь», «император» в России — это всегда «Божий помазанник», не желающий зла своему народу и не знающий про воровство и несправедливость его чиновников.

Второй не менее важной чертой сохранения какого — либо героического мифа или его элементов в России всегда является противостояние героя внешним силам, угрожающим России и ее народу. Для того чтобы убедиться в данной особенности достаточно взглянуть на содержание героического эпоса, хорошо проанализированного в работах А. С. Орлова и В. Я. Проппа[316]. Конечно, доминирование военной тематики было свойственно, в частности, и европейскому героическому эпосу, но данная особенность российского героического мифа сохранила свои черты и в XVIII, и в XIX, и даже в XX столетии.

Третья важная особенность героического мифа в России, сохраняющая свое значение в настоящем, — это бескорыстие и нестяжательство героя. Подвиг героя в русской культуре представляет собой, прежде всего, военный подвиг или подвиг на поприще служению Богу, народу, Церкви, бедным и угнетенным людям. Показательно, что традиционным героем русского эпоса или сказки является либо крестьянин, либо монах, либо воин.

Ярким примером мифа о герое, позволяющим увидеть специфику развертывания социального мифа в современной российской действительности, является миф о И. В. Сталине. Мифология образов Иосифа Сталина и ее нарративы в современной России соответствуют всем трем основополагающим особенностям героического мифа в русской культуре. Несмотря на то, что сама бюрократическая машина СССР была связана с непосредственной деятельностью Сталина, образ Иосифа Сталина в исторической памяти россиян ассоциируется в меньшей степени с репрессиями и в большей степени с борьбой с инакомыслием. Так, согласно опросам ФОМ, доля россиян, отрицательно относящихся к репрессиям сталинского времени сократилась за последние 10 лет почти вдвое, в то время как количество респондентов, одобряющих репрессии и рассматривающие их как элемент наведения порядка — выросло на ту же цифру[317]. В оценках простых россиян сталинские репрессии все больше ассоциируются с наведением порядка в стране. Миф «о сильной руке» в данном случае закрывает непривлекательные стороны участия Сталина в организации репрессий, перенося вину за них на безликих исполнителей. В результате мы получаем несколько мифологем, в основном взаимосвязанных между собой: «Сталин — сильная личность и строгий, но справедливый правитель», «Сталин — прагматик», «Сталин — эффективный менеджер»[318].

Мифология образов Иосифа Сталина соответствует и второй важнейшей особенности российского героического мифа. Важнейшим эпизодом эпохи правления Иосифа Сталина является победа СССР в войне с Германией, освобождение Восточной Европы от нацизма и создание мировой системы социализма. Абсолютное большинство респондентов в современной России связывают имя Сталина именно с Победой в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.[319]. Это проявляется в таких мифологемах как «Сталин — защитник народа», «Сталин — избавитель и защитник России». В этой связи важны выводы общероссийского конкурса «Имя России», прошедшего в 2008 году. В ходе всероссийского голосования были выявлены три наиболее значимых для России имени. Первое место занял Александр Невский, второе — Иосиф Сталин, третье — Петр Столыпин[320].