Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 39)

Образ возвращенного государства в телепроекте не присутствует в явном виде. Более того, 8 серия проекта завершается видеорядом, иллюстрирующим «брошенность» людей СССР и самого государства на произвол судьбы. Вместе с тем, в завершающей серии проекта приводятся цитаты высказываний Н. Нарочницкой, В. Путина и Патриарха Кирилла о том, что проект СССР, по сути, был проектом «исторической России»[298]. Это позволяет перебросить «смысловой» мост от событий начала 90-х гг. к событиям 2000 — х годов, связанных с укреплением российской государственности и построением «вертикали власти».

Достаточно противоречивым оказались два телевизионных проекта, увидевшие свет на телеканале НТВ. Речь идет о телепроекте «Гибель империи. Почему развалился СССР» (Алексей Пивоваров, 2013 год) и документальном цикле Дмитрия Чернышева «СССР. Крах империи» (2015 год). Если проект Алексея Пивоварова во многом сходен с телепроектом Николая Сванидзе, то проект Дмитрия Чернышева оказывается ближе к интерпретативной стратегии Дмитрия Киселева. Ключевой идеей, проходящей через телепроект Алексея Чернышева является идея абсурдности ностальгии по СССР. Документальный фильм повествует о экономических трудностях и безальтернативности существования СССР. Характерно, что если в проекте Дмитрия Киселева в качестве экспертов выступают исключительно представители российской политической элиты эпохи позднего Ельцина и Путина, а также представители американских ведомств, то основными экспертами в фильме Алексея Пивоварова выступают отечественные банкиры и экономисты начала 1990 — х годов, вошедшие в правительство Е. Т. Гайдара. Образы жертвы в телепроекте однозначно связываются с населением СССР, испытавшим трудности повседневной жизни и оказавшимся неготовым к радикальным экономическим преобразованиям. Ключевым врагом при этом оказывается некомпетентная советская власть. Именно действия ее руководителей в центре и на местах интерпретируются в программе в качестве главной причины распада. Вехами этой некомпетентности оказываются брежневский застой, экономическая политика послебрежневской элиты СССР и наконец, действия М. С. Горбачева. Распад СССР интерпретируется как закономерный итог всей экономической политики советского руководства, начиная с И. В. Сталина: «Советский союз развалился потому что не мог не развалиться. И крах его был неизбежен задолго до Горбачева»[299]. В этой связи, в проекте также не содержится каким — либо ссылок на альтернативы и тем более возможности восстановления империи.

Совсем иным представляется телепроект Владимира Чернышева, снятый через два года после выхода на телеканале НТВ фильма Алексея Пивоварова. Уже комментарии к телепроекту содержат явную отсылку к мифологизации «распада СССР» и ее значении как «культурной травмы»: «В современном быстром мире, где события меняются, как кадры в видеоклипе, СССР выглядит какой — то древней и не совсем понятной им цивилизацией. Документальный проект обозревателя НТВ Владимира Чернышева — попытка разобраться, как могло произойти, что страна, повелевавшая половиной мира и достигшая стабильности, за считанные годы разрушилась? Как получилось, что в мире, разделенном надвое, одна из половинок разбилась на осколки? Это только кажется таким простым: Советский Союз испытывал системный кризис и разрушился. При ближайшем рассмотрении все выглядит куда запутаннее»[300]. Из всего 7 — серийного документального цикла нас будет интересовать прежде всего седьмая серия «Распад», где события 1991 года интерпретируются как «глупость, измена, инсценировка или всего понемногу?»[301]. Образ жертвы в телепроекте постоянно колеблется между советским народом, который оказывается пешкой в игре хитрых политиков и государством, распад которого интерпретируется словами Г. Э. Бурбулиса как «историческая трагедия нашей Родины, большая нелепость и мистификация»[302]. Более конкретен в телепроекте образ врага. Основным врагом СССР называются политики из команд М. С. Горбачева и Б. Н. Ельцина, противостояние между которыми и погубило страну. Авторы программы показывают, что «все политики играли свою игру», «смерть страны ускоряли все, кто должен был ее защищать», «целое десятилетие в стране не нашлось лидеров, способных объединить народ»[303]. Однако, ключевую роль в распаде СССР по версии авторов, сыграла слабость и нерешительность М. С. Горбачева: «правитель слабый, лукавый и кровавый»[304]. Именно фигура М. С. Горбачева занимает центральное место в интерпретации закономерностей и альтернатив распада СССР. Предлагается версия о нежелании М. С. Горбачева брать на себя ответственность за кровопролитие, его осведомленность действиями ГКЧП и фактическое руководство участниками заговора. Более того само ГКЧП представлено в телепроекте как «политический спектакль, под руководством М. С. Горбачева». На основе высказываний ряда высокопоставленных представителей силовых ведомств СССР в телепроекте проводится мысль о том, что распад СССР можно было предотвратить в ходе арестов лидеров славянских республик. Приводится мнение относительно того, что продовольственный кризис был искусственно сконструирован сторонниками Б. Н. Ельцина. Еще более резкой является критика в телепроекте Беловежских соглашений, которые объявляются «мистификацией» и «заговором», который можно и нужно было пресечь. Показана реальная альтернатива заключения нового союзного договора и возможность воссоздания «обновленного союза», который по мысли экспертов телепроекта был похож на проект Евросоюза. Документальный фильм завершается сериями интерпретаций 90-х годов, как тяжелого для страны времени, ставшего своеобразной расплатой за неспособность сохранить былое величие.

Следует заключить, что активное развитие trauma studies в конце 1980-х — начале 1990-х гг. прошлого века хронологически совпадает с исследованием посткоммунистических режимов и трансформации их общественного сознания. В этой связи исследование восприятия событий, связанных с распадом СССР как культурной травмы открывает новое направление в теоретическом изучении культурных травм, вследствие противоречивости современной российской действительности, где имеет место диалектика реального и воображаемого опыта утраты. Тем не менее, разговор о «воображаемом», «сконструированном» характере культурной травмы следует интерпретировать в русле умеренного, а не радикального конструктивизма. Это связано с активной жизнью и деятельностью поколений, продолжающих воспроизводить негативные образы памяти о событиях начала 1990 — х гг., а также с активизацией в современной России государственной политики памяти. Вместе с тем, ностальгия по советскому в политической и культурной жизни современной России оказывается способом воспроизводства именно травматического опыта, травматических структур памяти. Интересные перспективы имеет в этой связи анализ культурной травмы в контексте особенностей современной мифологии. Следует говорить о разной степени присутствия и влияния мифологических элементов в оценках травматического события. Также следует говорить о двойственной функции мифа, который может оказываться как средством преодоления травм, так и оказываться средством их усиления. Этапы конструирования культурной травмы, связанной с событиями распада СССР во многом отражает особенности политических процессов, происходивших в России в 1990-е — 2000-е гг. Анализ российской медийной среды позволяет говорить, как минимум, о трех ключевых этапах восприятия распада СССР: 1990-е гг. — начало 2000-х гг.; начало 2000х гг. — 2010-е гг.; 2010-е гг. — по настоящее время. Именно в последний период наблюдается резкое возрастание числа крупных и малых телепроектов, посвященных теме распада СССР. Проведенный нами контент — анализ наиболее крупных телепроектов показал трансформацию нарратива от фактографического описания 90-х (проект Леонида Парфенова) к описанию, насыщенному интерпретативным контекстом. При этом, наблюдается противоречивая ситуация, поскольку часть проектов (проекты Николая Сванидзе, Алексея Пивоварова) реализуют критическую стратегию интерпретации, в то время как другие проекты (Дмитрия Киселева и Дмитрия Чернышева) демонстрируют травматическую интерпретацию событий распада СССР. Анализ показал, что в последние годы крупные телевизионные проекты, посвященные распаду СССР, сменились большим количеством небольших телевизионных шоу, посвященных обсуждению альтернативности распада СССР и определению виновников данного исторического события. Однако, характер и особенности интерпретации событий связанных связанных с распадом СССР в данных проектах способствует скорее воспроизводству травматического исторического опыта, чем его преодолению и рационализации.

4.3. Мифология образов Сталина в нарративах российского кинематографа и телевизионной публицистики

В конце июня 2017 года в Московском государственном юридическом университете им. О. Е. Кутафина была установлена мемориальная доска, посвященная выступлению в стенах этого учебного заведения советского вождя Иосифа Сталина. Событие сопровождалось скандалом, имело большой общественный резонанс и в очередной раз раскололо российское общество. Вместе с тем, неутихающие споры вокруг личности И. В. Сталина и его эпохи подчеркивают, что сталинская эпоха, равно как и мифы о ней, продолжают оставаться важной частью настоящего. Более того, социологические опросы последних лет явно свидетельствуют о росте популярности советского вождя[305], использовании его образа в политической борьбе[306], медиасреде[307] и даже религиозной жизни[308]. Было бы однозначным в этой связи занимать как явно апологетическую, так и явно критическую позицию по отношению к И. В. Сталину и его эпохе. Представляется, что и первая, и вторая точки зрения испытывают на себе определенное влияние мифов о Сталине, которые могут выступать как в форме апологетических мифов, так и в различных формах контр — мифов. В чем причина того, что мифологизированные образы Иосифа Сталина возвращаются в российскую культурную память в 2000 — е годы? Насколько миф о Сталине является повторением традиционных мифов о герое в русской культурной памяти? Каковы особенности мифологизации образов Иосифа Сталина в нарративах современной российской культурной памяти? Ответить на эти вопросы мы попытаемся на основе предпринятого нами контент — анализа нарративов о прошлом, транслируемых в рамках российского кинематографа, телевизионной публицистики. В этой связи в нашем исследовании мы будем руководствоваться теоретической моделью мифа, представленной в работах Р. Барта, Ю. М. Лотмана, а также Д. Холлиса, указывавших на коммуникативность современного социального мифа.