Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 8)

— Он семь ногайцев врукопашную зарубил. Боец! Вот Иван Васильевич его и приметил. А то, что Петька бежал от помещика, не доказано в Поместном приказе. Истец даже на суд не приехал. Понял, что дело дохлое — с Биркиным-то судиться, с думным дворянином! Среди наших стрельцов, сам знаешь, половина — беглые крепостные. Ну, и что? Не пойман — не вор. Главное, чтоб воевать умели.

— Не один же Петька выбился в люди…

— Не один… но ты, Дениска, нам полезнее как кузнец. Выправить саблю ведь не проще, чем ей махать.

— Беглых крепостных, значит, покрываете, а вольного не хотите отпустить? Показал же я, что оружие умею держать. Почему не дашь попытать судьбу? Надысь бирюч выкликивал царёв указ на торговой площади. Кричал, Боборыкину нужны ратные люди. Записаться может любой, окромя крепостных и тягловых. Мы же, козловские слобожане, тягло не тянем.

— Тягло ты не тянешь, а совесть твоя где? Слышал и я того бирюча, — насмешливо ответил Путила Борисович. — Как было его не услышать? Аки бирюк завывал на весь Козлов! Вчера, однако… А сейчас он где? Уехал, и следов не осталось. Дождик смыл.

— Дк царёв указ же… — промямлил Денис.

— Царёв указ, — хмыкнул голова. — Да, царёв… Так до Бога высоко, до царя далеко, а до меня — рукой подать. Вот он я! Перед воеводой и горожанами отвечаю за то, чтоб степняки не разорили Козлов. Мне нужны бойцы, а мастера кузнечного дела ещё нужнее. Вас, мастеровых, по пальцам можно перечесть. Как я стану уезд защищать, ежели вы разбежитесь? Вспомни, как мы тебя выручали, когда ты сюда приехал. Помогли дом справить и кузню оборудовать. Ну, и где твоя благодарность, Дениска?

Денис замялся, не зная, что ответить. Быков же положил на стол небольшой свиток и развернул перед Денисом.

— Скоро оружейники в Козлове станут служилыми по прибору, — продолжил он. — Вот, читай царёв указ. Ты же грамотный.

Он ткнул пальцем во фрагмент свитка со словами: «А плотникам и кузнецам, которые будут у городового и у церковного дела, давать подённого корму по шти, и по пяти, и по четыре деньги на день…»

— Прочёл? Акимке твоему четыре деньги в день положим, а тебе шесть. Смекай!

— Шестью московками в день соблазняешь? — усмехнулся Денис.

— Это ж десять рублей в год! Тебе мало? Мои стрельцы втрое меньше получают.

— Стрелец может сделаться пятидесятником, даже сотником. Получить поместный оклад. А кузнец? Никакой будущности! Как живёшь мастеровым, так и помрёшь. Указ меня к Козлову прикрепит, свободы лишит. Да и не верю я в царёв подённый корм. Он ныне есть, а изутра нет. Скажут «казна пуста» — и соси лапу. Отпусти меня!

— Так ли хорошо в этой новой крепости? Недавно Боборыкин заставил всех тонбовцев строить острожек. И ежели б крестьян, казаков и стрельцов! Нет же, он и попов, и сынов боярских впряг возить дубовые брёвна. За ослушание батогами бил. Батогами! Они челобитные в Москву писали, жаловались, а ему хоть бы хны. Он же царю родня. От Кобылы род свой ведёт, как и государь наш. Подумай, Дениска, в каком аду ты окажешься!

— Знаю… — задумчиво сказал Денис. — Токмо не Роман ли Фёдорович дал коней лучшим пешим стрельцам? Не казённых. Своих жеребцов не пожалел! Неужто врут люди?

— Не врут. О державе, видишь ли, Боборыкин радеет. Нет, Дениска! Он просто богатый и молодой. Перед царём выслуживается, будущность себе выстилает.

— Но ведь дал коней…

— Так вот на что ты нацелился? Думаешь, в Тонбове тебе турецкого жеребца и рейтарские доспехи дадут? Может, ещё и поместье? — ухмыльнулся Быков.

— Как повезёт…

— Даже ежели и получишь поместье, — засмеялся Путила Борисович. — Думаешь, счастливее станешь? Забот прибавится, врагов тоже. Так и будешь озираться, не роют ли тебе волчью яму. И ты её тоже рыть начнёшь. Никуда не денешься, ведь либо ты, либо тебя… Слышал мой разговор с Боборыкиным? Там, у ворот Тонбова? То мы с Иван Васильевичем на него донос пишем, то он на нас…

— Отпусти, Путила Борисович! До гроба благодарен буду.

— Нет уж, оставайся здесь! Возвращайся к своему ремеслу. Я тебя и раньше не обижал, и впредь обижать не стану. А вот если сбежишь… нет, не доедешь ты до Тонбова! Я уж постараюсь, чтоб не прошёл ты Челнавскую засеку. Когда тебя поймают и ко мне приведут, бить буду собственноручно. Долго и больно, чем попадя и по чём попадя, — задушевно произнёс Быков и погрозил Денису шишковатым кулаком, похожим на булаву.

Тот же, побаиваясь собственной смелости, выпалил:

— Будь твоя воля, ты бы всех подряд закрепостил!

Быков понял, на что намекнул Денис. В те времена Русь, вся в ранах от Смуты и непрерывных войн, покрывалась рубцами крепостного права, и одним из таких шрамов было поместье Путилы под Данковом — захваченные им земли с вольными в недавнем прошлом земледельцами. Драл он с них столько шкур, сколько удавалось. Нет, не на роскошную жизнь: к излишествам он не привык, даже супругу держал в чёрном теле. Однако сын Артемий — другое дело. Его удалось пристроить в столицу на житие. Самого царя охранял! У молодого дворянина пока не было поместного оклада, а денег ему платили мало, вот и приходилось его содержать. Но не вечно же кормить и снаряжать жильца! Надо было выстлать ему путь к чинам, а это взятки, взятки, взятки…

Деньги требовались Быкову и на оружие, и на коней, и на доспехи для себя и своих боевых холопов, Тимошки и Егорки. Не к лицу было одевать их в старомодные тегиляи, да и потерять рабов-рыцарей не хотелось. Сколько сил приложил Путила, чтобы обучить их ратному искусству! Вот теперь и тратился на железо для них. А откуда средства брать? Жалованье у него было не такое уж и великое, тридцать рублей в год. Всего-то в три раза больше, чем он пообещал Денису.

— И закрепостил бы! — с вызовом ухмыльнулся Быков. — Как иначе людей на месте удержать? О себе все думают, не о державе. Вот и ты такой же.

Путила затряс густой седеющей бородой и повернулся к стоящей неподалёку прислужнице:

— Варька, принеси-ка ещё хлебного вина!

Та, не поднимая глаз, развернулась и мелкими шажками пошла к двери.

— Разглядел её? — вполголоса спросил Быков. — Складная, видная, статная… а какая кожа! Ни белил, ни румян не нужно. Природная белизна, природный румянец! Этакая снегурка розовощёкая. А как поёт! Заслушаешься. Правда, ни слова не разберёшь.

— Она нерусская?

— Мокшаночка[3].

— Я таких снеговых мордовок ни разу не встречал, — с удивлением покачал головой Денис. — Те, что на базар приезжают, смуглее будут.

— Всякие они бывают. Будто не разумеешь, почему. Придут степняки в селение. Одних баб в полон уведут, а других испортят и оставят на развод. Вот и рождаются чёрненькие ногайчата. Эта же девчонка — из лесной деревни. В диких дебрях жила. Туда татарский сапог не ступал… а как ступил, так и не стало там никого. Нашли мы ту деревеньку прошлой осенью. Ехали мы по свежей сакме и наткнулись на пожарище. Одни покойники да уголья! Со мной и конные стрельцы, и казаки были. Долго мы искали, остался ли кто в живых из мордвы. Молодых татары угнали, чтоб туркам продать. Тех, кто постарше, перебили.

— Всех?

— Да. Они же пытались сражаться, дураки. Не знали, что не выстоят. Вот и отправились в свой рай… или как он у них называется. Мы решили похоронить мокшан. По-простому: скудельницу в буераке устроили. Начали мы таскать туда тела… Вдруг девка из лесу выходит. Одна! Сразу к папе с мамой кинулась, плакала над ними. У моих ребят головы закружились, слюнки потекли: дюже уж девица казистая. Ясно, что они хотели с ней сделать, но я не позволил…

— Себе оставил?

— Нет! Нетронутая она, непочатая. Даже не сомневайся. Староват я уже, а тут юная тёлочка, кровь с молоком, глаза с поволокой. Ей крепкий, молодой бычок нужен. Чтоб уж прочистил, так прочистил горячую печку… В общем, вышла она к нам. Спросили, как звать. «Вяжа», отвечает. Привезли мы её сюда, крестили, нарекли Варварой. Теперь прислуживает мне за кров и еду. Ещё недужных стрельцов лечит. Травками и мордовскими заклятьями. Тайком от попа Якова, но строго у меня на глазах, чтоб не случилось чего непотребного. По-нашему уже говорить научилась. Ну, что тебе ещё о ней рассказать?

— Ты её в холопки записал?

— Нет. Замуж хочу выдать. Токмо прикипел к ней душой и за кого попало не отдам… а вот за тебя… Почему бы и нет? Ты мужик молодой, заметный. Не бедствуешь, а живёшь один, с тоски вянешь. Оно и понятно: попробуй, найди невесту в ратном городе, которому нет и двух лет от роду! Но так ведь можно и на собственном уде повеситься. Помнишь, я тебе награду обещал? Вот она, твоя награда! Жениться тебе надо на Варьке. Так решили мы с Иван Васильевичем…

Выслушав тираду Быкова, Денис ошалел: получается, сам Биркин велел женить его на мордовке-сироте! Понятно стало, зачем девчонку нарядили и надушили ароматным маслом: Путила Борисович показывал товар лицом.

Стрелецкий голова, не дожидаясь ответа, произнёс тихим беспрекословным голосом:

— Ну вот, Дениска! В приданое получишь моё и воеводино расположение. В церковь пойдёшь на Малую Пречистую[4]…

Скоро вернулась прислужница с ещё одним кувшином хлебного вина, перебросила на грудь косу цвета льняной соломы и встала рядом со столом. Денис присмотрелся к ней. Носик маленький, чуть вздёрнутый. Личико, как лесной орех — круглое, пухлощёкое, с заострённым подбородком. Не красавица, но миленькая. Черты почти детские, а вот глазищи печальные и умудрённые, как у взрослой женщины. Девица изредка поднимала их и чиркала по гостю коротким взглядом — цепким, сосредоточенным, опасливым. «Приглядывается, — догадался он. — Её, стало быть, во всё уже посвятили».