Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 7)
Боборыкин неприязненно посмотрел на Путилу Борисовича. Стоявший неподалёку Денис почувствовал: тамбовский воевода скорее обрадовался бы голове Быкова, принесённой ему на блюде Алютовкиным.
— Верни её назад, Путила Борисович! — недовольно хмыкнул он. — А сам предводитель где?
— Не дали мы ему уйти, полонили.
Быков присвистнул, и козловцы подвели к нему трясущегося казачьего атамана.
— Это Алютовкин-младший! — сказал стрелецкий голова. — Хочешь с ним потолковать?
— Как тебя зовут? — спросил Боборыкин.
— Агималей…
— Совсем в своём Азове отуречились! — скривил губы тамбовский воевода. — Поедешь в Москву вместе с головой отца и пленными мурзами. Уж не знаю, как там с тобой поступят. Может, казнят, а может, и на службу царскую примут…
Боборыкин отвернулся от Алютовкина-младшего и оглядел Быкова.
— А тебя, Путила Борисович, хорошо зацепило! Кровь с рукава капает…
— Бывает, — с показным равнодушием ответил тот.
Роман Фёдорович натянуто улыбнулся Быкову, помолчал… и вдруг громко спросил:
— Не сожалеешь о доносе, Путила Борисович? О том, что вы с Биркиным на меня состряпали?
— Теперь сожалею, — кивнул Быков. — Ты дальновиднее и меня, и Ивана Васильевича, и даже царя. Крепость надо было строить именно здесь. На веретье[1], под защитой двух рек.
— То-то же…
Воевода отвернулся от стрелецкого головы, окинул взглядом поле и обратился к бойцам:
— Ратники Козлова и Тонбова! С Божьей помощью вы одолели татар и азовцев. Мы не звали их сюда. Они сами пришли и получили по заслугам. Увы, это не последняя наша битва. Набеги нескоро закончатся. Долго ещё мы будем жить по правилу: хочешь мира — воюй. Пусть живые порадуются, что уцелели, и помолятся за павших. Теперь тащите раненых русских в город. Лечить будем. Калечных степняков — к Аллаху!
То, что последовало за словами Боборыкина, осталось незаживающим рубцом в памяти Дениса. Он с ужасом смотрел, как ратники добивают раненых степняков, снимают с них оружие, доспехи и ценные вещи, как отрезают у убитых уши и наполняли ими мешки, чтобы отправить в Москву — «для знаку», дьякам на подсчёт.
Денис не заметил, как к нему подошёл стрелецкий голова с мокрыми от пота волосами и потрепал по плечу окровавленной рукой:
— А ты молодчина! И палишь метко, и рубишься ладно. Двух степняков убил врукопашную и конника пристрелил, а самого лишь чуть царапнуло! Мы с Иваном Васильевичем подумаем, как тебя наградить.
— Нет для меня лучшей награды, чем запись в государевы люди, — набравшись смелости, ответил Денис.
Быков покачал головой:
— Козлову кузнецы зело нужны, а ратные люди часто гибнут в боях. Ты же сам видел, как пал Стенька-оружейник. Не хочу ещё и тебя потерять, Дениска. Записывать в служилые не стану… но не печалься. Награда твоя будет завидной.
Уже в Козлове, сразу после похорон Степана, Денис всё-таки попробовал записаться в служилые. Многих ведь мастеровых уже приняли, чем он хуже? Однако в ответ прозвучали до боли привычные слова: «Городу кузнецы зело нужны».
На следующее утро из Тамбова прискакал глашатай и вновь стал завывать на торговой площади, как ночной одинокий волк.
— Ужель опять война? Сбегай, Акимка, разузнай! — сказал Денис подмастерью.
Тот вернулся очень скоро — радостный, воодушевлённый.
— Бирюч царёв указ читает! — крикнул Аким своему мастеру, стараясь переорать треск отсыревшего древесного угля. — Зовёт козловцев в тонбовские стрельцы. Перебирайтесь, мол, к Боборыкину под крылышко!
— Эк всё вышло-то! Помнишь, о чём наши начальники гутарили? Что в опале Боборыкин окажется. Ведь он возвёл крепость на веретье, а царь велел в пойме строить, где сакмы татарские.
— Ага, гутарили… — кивнул Аким. — А вышло-то всё наоборот. Царь не отвернулся от него. Пособляет ему. Значит, умён этот боярин. Его стороны и надобно держаться.
— Ну, и чего он сулит нашему брату?
— Обещает государево жалованье, добрую пашню, торг беспошлинный и промыслы повольно.
— Повольные промыслы, говоришь? — задумался Денис. — Нам они подходят. Можно будет и кузнецами остаться, и стрельцами сделаться. А там, глядишь, и в люди выбиться? Вдруг до сотников дослужимся или в сыны боярские нас поверстают? Случается же такое в Козлове.
— Петька Семёнов, однако… Выбился ведь, скотина! — кивнул Аким. — Да мало ли ещё таких?
— Вооот! И мы сумеем. Поедешь со мной?
— Вестимо! Но повезёт ли нам? — засомневался подмастерье.
— Повезёт — не повезёт… Чего здесь репой сидеть? Надо ехать и записываться!
В тот же вечер они поговорили со столяром Фёдором. Он тоже решил податься в Тамбов на государеву службу.
Наивные они были! Думали, что перебраться в новую крепость у них получится так же легко, как из Рясска в Козлов, под защитой царского указа. Они ещё не осознали, что в украинных землях царят не такие порядки, как на Рязанщине. Порядки Дикого поля!
Когда поминали Степана на девятый день, пьяный Денис начал обсуждать свои планы без оглядки, со всеми подряд, и кто-то донёс городскому начальству. Вскоре Дениса прозвали к стрелецкому голове. Награду за оборону Тамбова получать.
-
[1]Веретья — крутой берег реки.
Глава 4. Нечаянная награда
В съезжей избе клубился нестерпимый смрад. Воняло дёгтем от юфтевых сапог, перегаром и мочой: пожилой Быков страдал недержанием. К этим запахам примешивался аромат восточного благовонного масла, который исходил от рослой осанистой прислужницы. Она стояла, склонив голову и потупив глаза, но спину держала прямо. «Какая стать! — изумился Денис. — Путила не скупится на её умащение, да и на наряд тоже. Полюбовница, видно».
Ражий и вальяжный голова был в обычном стрелецком зипуне из некрашеного сукна. Сидел он за накрытым столом. Ржаной хлеб… Жареное мясо… Солёные рыжики… Небогато, конечно, но всё равно Денис задумался, с чего это большой начальник решил так любезно его встретить.
Денис поклонился голове до земли. Быков приложил руку к сердцу, жестом пригласил его за стол и велел служанке принести хлебного вина.
Пока Денис садился за стол, девка уже успела возвратиться с кувшином зловонного напитка. Путила Борисович радушно улыбнулся гостю:
— Доброе зелье! Не полугар, двойное! Вчера Тимошка из кабака притащил. По моему заказу варили. А вот что касаемо наград, то бери рубль серебряный[1], — голова бросил на стол мешочек с монетами. — Но это не всё, Дениска. Есть ещё подарок.
Денис опасливо взял чарку.
— Не пил ещё такое крепкое? — засмеялся Быков. — Не бойся, не отравлю. А если и отравишься, похороню богато.
Денис опрокинул стопку вслед за стрелецким головой.
— Молодчина! Даже закусить не взял, — одобрительно улыбнулся Путила и сразу же взял быка за рога. — Вторую награду позже получишь, а пока вот о чём поговорим. Я человек бесхитростный, всю жизнь провёл в седле. Не робей передо мной, говори всё, как есть. Ты, значит, к Боборыкину решил податься?
— Решил, — честно ответил Денис.
— Чем же тебе здесь немило?
— Поверил я летось пустобрёхам. Променял родной Рясск на козловское адище. За сто вёрст киселя хлебал, а чего ради? Чтоб остаться кузнецом? В Рясске ныне мирно и девок на выданье хоть жопой ешь. Здесь же — одни мужики, шлюхи да вечная война. Не заметишь, как сдохнешь. И если б от татарской сабли! Свои страшнее степняков. Обчистят, выбросят тело в Лесной Воронеж — и никто тебя не отыщет на речном дне, не вытащит, чтобы похоронить… Надысь приехали в нашу слободу семь мужиков из Коломны. Их выгнали из посада, обвинили в насильстве и ушкуйничестве. По уму этих татей надо бы в тюрьму посадить, а их сослали в Козлов на вечное обитание. Ну, и как жить среди таких людей?
— Да, Дениска! Всё так. Не ангелов набираем. Не токмо в слободские, но и в служилые люди. Даже я частенько думаю перед сном, доживу ли до послезавтра. Помнится, лет семь назад под Данковом сторожевые казаки сбросили меня с лошади, избили палками и ограбили. Меня, дворянина, стрелецкого начальника! Имена их даже помню: Кондрашка Подшивалов, Федька Анохин…
— Сурово их наказали?
— Нет. Служилые люди нам нужны, а сторожевые казаки более всего. Товарищи взяли Кондрашку с Федькой на поруки[2]. Поручные записи составлял Михалка Спешнев, зять Биркина. Вот так, Дениска!
— Однако ты, Путила Борисович, здесь головой сделался. Я же кем был, тем и остался.
— Нет, не здесь, — поправил его Быков. — Головство мне доверили ещё в Данкове. Воевода Курдюк Ржевский послал меня к Княгинину броду с сотней конных стрельцов. В погоню за татарами, что ясырь увели. Из Лебедяни подмога подошла, Стуколов Григорий да Дьяконов Василий. Оба со товарищи, вестимо. Вместе мы много степняков перебили. Сотни четыре, не меньше. Большой полон отгромили. И сынов боярских домой вернули, и посадских, и крестьян, и всяких прочих людишек… Тогда-то мне и добавили три рубля к жалованию, дали сукна. Доброе сукно, мягкое, яркое! Не то, что эта сермяга, — Путила брезгливо потрепал рукав зипуна. — Ещё пожаловали сапоги из сафьяна и саблю персидскую. А главное, служилые люди меня признали. Уважать стали. Так я и сделался головой. Сюда же меня вместе с подчинёнными прислали. С пятью сотнями данковских стрельцов и сторожевых казаков. Многие, правда, уже пали. Новых набираем…
— Петьку-стрельца надысь поверстали в сыны боярские, — мечтательно сказал Денис. — А ведь все знают, что он беглый крепостной! Теперь же у самого сто четей земли и крестьяне.