Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 75)

— Ты же мать! — укоризненно посмотрел на неё Мина. — Неужели не хочешь увидеть ребёнка?

— Иногда буду тут появляться. По ночам, тайком… Пусть все думают, что я умерла. Похоронишь меня через три дня, как положено у христиан.

— Как? — недоумённо воскликнул Мина. — Но ведь ты передо мной стоишь… живая!

— Разве? — засмеялась Дева воды.

Она указала рукой на стол. Там лежала точная её копия. Мёртвая.

— Похорони. Вот тебе деньги на похороны и на воспитание сына.

Ведь-ава дала Мине кожаный кошелёк с монетами, последний раз поцеловала его и исчезла.

Мина почувствовал себя так, будо из него высосали душу. Бессознательно, словно лунатик, он дошёл до кершпяля, и там его немедленно сморил сон.

Проснулся он утром, когда уже рассвело. Открыл глаза, и увидел склонившуюся над собой женщину. Она была красива, но не как Ведь-ава. Её красота совсем не напоминала холодное совершенство лазоревого яхонта, огранённого искусным ювелиром. Нет, это была тёплая, мягкая, домашняя, человеческая красота.

— Полё! — воскликнул поражённый Мина.

— Да, это я! — ответила Пелагея. — Я проголодалась в Тона ши. У тебя есть штюрьба? Или салмат? Или веца ям?[1]

— Да, штюрьба есть…

Он вытащил из печи чугунок, поставил перед женой и радостно наблюдал, как она хлебает уху прямо оттуда.

Пелагея пробыла в избе до вечера и навсегда исчезла, а Мина год проходил в трауре. Вновь по Полё, хотя все думали, что по Марё…

-

[1] Пелагея хочет похлебать горячего и перечисляет мордовские супы. Штюрьба — уха. Салмат — суп из молока и яиц с клёцками. Веца ям — пшённый кулеш.

Глава 41. Без сивухи судьи глухи

До Благовещения[1] оставалась неделя. Проснувшись на рассвете, Варвара стащила с себя срачицу и начала с грустью её разглядывать.

— Видишь, Денясь? — вздохнула она. — Это кровь. Краски у меня пошли. Значит, так и не зачала я.

— Ещё понесёшь. Какие твои годы.

— Нет, что-то со мной не так, — ответила Варвара. — Надо бы ещё раз жертву Ведь-аве принести. Когда с Васькой за мёдом поедем. Поговорить с ним надо бы…

Поротую Ноздрю долго ждать не пришлось. Явился он в тот же день, ближе к закату.

— Готовься, Денис! — ещё в дверях выпалил он. — Завтра тебя в Козлов повезут. Вмистях с прочими жалобщиками и свидетелями. В полдень крест целовать будешь. Божиться, что не оболгал Путилу Борисовича. Ему, знать, тоже ж придётся припасть к кресту губами. Дьяк Ларионов Григорий Яковлевич из Разрядного приказа прибыл. По царёву повелению. Роман Фёдорович того дьяка потчевал вчерась романейским вином, стерляжьей ухой да золотыми кулебяками с севрюжиной, лососиной и налимьей печёнкой. И ещё юницу прелестную к нему отправил…

— В Великий пост? — изумился Денис.

— Дк рыбой же ж потчевал, — с ехидцей в голосе ответил Поротая Ноздря. — Чтоб смотрел зорче. Ты уж Боборыкина не подведи. Говори всё, как в жалобе написал, а не то вновь пытать тебя начнут. Больно пытать.

— Помню я ту жалобу. Не упаду в грязь лицом.

Скоро к караульной избе подкатились сани, и Дениса с Варварой повезли в Козлов. Там возле собора Покрова Пресвятой Богородицы уже стояли жалобщики. Ждали, когда прибудет московский дьяк. Однако он не спешил: с утра его потчевал Биркин. Теми же постными яствами, что и тамбовский воевода.

— Как же я супротив царёва наказа пойду? — риторически спрашивал его Ларионов. — Погляди на своего Быкова! Ежели по храбрости да по воинской удали о нём судить, то он витязь витязем, а вот ежели по ухваткам — то колодник колодником. Боборыкин много жалобщиков и свидетелей на него отыскал. Коли и тех, и других вместе свести, то душ сорок получится. Не выгораживай Путилу Борисовича! Радуйся, что тебя самого под суд не отдали.

— Меня? Думного дворянина? — возмутился Биркин.

— Ну, сидишь ты в Боярской думе, и что с того? — вытирая руки о бороду, прыснул Ларионов. — Тебе ж восьмой десяток пошёл. Застал ещё времена тёзки твоего, Ивана Васильевича[2]. Помнишь, как боярские головы с плеч летели? Нынешний царь хоть и добр, но супротив его воли не иди. Государь всё-таки.

— Как же теперь я без Быкова-то? — вздохнул Биркин. — Попробуй найди ещё таких смелых воинов и таких умных начальников. Царю и державе он, опять же, всей душой предан.

— Всё так, — согласился дьяк. — Но сам подумай. Порой благородный человек с благими помыслами может причинить людям больше зла, чем самый отъявленный мерзавец. Вести розыск будем по чести, Иван Васильевич! Тогда, глядишь, и не попадёшь, как кур в ощип.

Поклонившись друг другу, Биркин и Ларионов вышли во двор и сели в повозку. Сани заскользили в сторону проезжих ворот воеводина двора, прошли через них и поехали к собору Покрова Пресвятой Богородицы.

Жалобщиков допрашивали по святой и непорочной заповеди Христовой. В полумраке храма они подходили к иконе Иисуса Пантократора, отвечали на вопросы Ларионова, и необъятный поп Яков протягивал им серебряный крест длиной в пядь. Биркин, насупившись, наблюдал за допросом.

Когда очередь дошла до Дениса, приказной дьяк поинтересовался:

— Значит, подчинённые Путилы Борисовича тебя чуть не убили? Так?

— Так.

— А до того, в Козлове, видел ли ты от Быкова зло, притеснение?

— Нет, — ответил Денис. — Токмо добро. Платил он за работу вовремя. Хлопотал о подённом корме. Супругу мою Варвару спас от позора, когда стрельцы её нашли в сожжённой деревне. Помог нам свадьбу сыграть…

— Получается, Быков — благородный человек?

— Да, благородный и храбрый, — кивнул Денис.

— Почему ж он столько зла тебе причинил? И не токмо тебе…

— О благе града Козлова пёкся. Радел о его безопасности…

Наконец, все жалобщики были опрошены, и в храм вошёл сам Быков.

— Правду ли говорят эти люди? — спросил его дьяк Ларионов. — Помни, Путила Борисович: ежели солжёшь перед образом Господним, то будешь отлучён от святого таинства причастия вплоть до смертного одра.

— Не буду отпираться, — ответил Быков. — Да, мои люди силой заставляли беглецов возвращаться в Козлов. Токмо скажи мне, как бы я крепость защищал, ежели бы уехали из неё оружейники и другие мастера? Что мне тогда пришлось бы делать? Татарам город отдавать?

Ларионов понимающе посмотрел на него.

— Жди суда теперь, Путила Борисович. Воевода Биркин будет его вершить, а я присматривать, чтоб судил по чести. Так твоя судьба и решится.

После допроса Быков не перемолвился даже словечком ни с кем из жалобщиков. С Денисом он всё же встретился взглядом — на одно мгновение, на один удар сердца. В глазах козловского головы не читались ни раздражение, ни гнев. Только горечь. «Едва ли он станет нам мстить», — рассудил Денис.

На выходе из храма бывшего кузнеца посадили в сани и отвезли домой.

— Поешь пшённый кулеш с грибами, — сказала ему Варвара. — Приди в себя, а то ты сам не свой.

— Тебе, язычнице, не понять, — ответил Денис, садясь за стол. — Думаешь, целовать крест — это легко?

— А Быкова ты видел?

— Да. Переглянулся с ним. Он ничего нам не сделает. Молодчиков своих не пришлёт.

— Не зарекайся! Не суди по одному взгляду! — начала охлаждать его уверенность жена. — Поел? Теперь ложись и выспись.

Утром, как только они встали, в караульную избу вошёл Василий.

— Суд сразу после Пасхи намечен, — с порога сказал он. — Две недели осталось ждать. Чую, Быков скоро слетит с седла.

— Вот радость-то! — хмыкнул Денис.

— Вижу, не шибко ты счастлив, но есть у меня и ещё одна новость. Она-то тебя точно порадует, — сказал Поротая Ноздря. — Нас Бестужев отпустил аж на пять дней. За мёдом ещё разок съездим, пока дороги не развезло и разлив не начался. Поставим кадки здесь, в избе, а продадим перед Пасхой, когда цена вырастет. Покатимся, вестимо, по лесу. Там снег ещё лежит, а на реке уже закраины. Не заедешь.

— Куда направимся? — спросил Денис.

— В Вирь-атю, — вмешалась в их разговор Варвара. — Поглядеть бы, как там ныне.

— И бортей окрест много, опять же, — поддержал её муж. — Найдём мёд.

— Сызнова хочу жертву принести, — сказала Варвара. — У мельничного омута. Там Ведь-ава меня услышит.

— Не выйдет, — покачал головой Поротая Ноздря. — Весна, однако.

— Посмотрим на месте, — сказал Денис. — Едем туда, Василий.