Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 55)

Мина недоверчиво взял чашу из рук невесты. «Ну вот, и наступил миг, которого я боялся! Сейчас стану каким-нибудь мерзким животным, а Ведь-ава и Вирь-ава начнут потешаться и издеваться надо мной. Может, даже бить или пинать…»

У него сбивчиво застучало сердце, закружилась голова, перед глазами поплыли маленькие чёрные колечки… Испугавшись, что Мина упадёт в обморок и разольёт лекарство, Дева воды подскочила к нему.

— Чего застыл с чашей в руках? — прикрикнула она, обхватила рукой плечи жениха, влила ему в рот содержимое кубка.

Проглотив зелье, он всё же вырвался из невестиных рук, подбежал к стоящему в сенях ведру с водой, долго всматривался в своё отражение и, наконец, успокоился. Ни рога, ни свиные уши у него не выросли.

У Вирь-авы как раз в это время подошло тесто, и они вместе с Девой воды стали готовить начинку для выпечки. Начали с огромного слоёного пирога — лувонь кши.

— Кому ж мы его будем дарить? — с ехидцей спросила Дева леса. — Неужели отправишься к отцу, как заведено?

— Придётся… — задумчиво ответила Дева воды. — Одна, правда, поскачу, без Мины. Но это потом. Сейчас надо курник испечь.

Ведь-ава и Вирь-ава построили грандиозную башню, перемежая блины со слоями курятины, пшённой каши, яиц и грибов. Обмазав сооружение кислым тестом, они принялись лепить из теста зверушек, птиц, цветы…

Отдохнув, они вышли во двор, облились водой из колодца и надели новые панары. В избе Ведь-ава вынула из печи пропёкшийся лувонь кши и воткнула в него веточку яблони. Положив пирог на расписной поднос, она исчезла вместе с ним на глазах у жениха.

— Куда она делась? — испугался Мина.

— К отцу отправилась, — ответила Дева леса. — Не бойся, не пропадёт твоя невеста.

Вернулась Дева воды через час, словно соткавшись из воздуха. В руках у неё был всё тот же поднос с пирогом.

— Ну вот! — начала отчитываться она перед Вирь-авой. — Быстро управилась! Сколько ж тысяч лет я пролетела за час! Папа удивился, увидев меня с этим лувкшем. Пришлось всё объяснять. Рассказывать, что выхожу замуж в старинном эрзянском селе. Подарила пирог. Отец переслал его назад, на свадебный стол, а меня даже чаем не угостил. Я так проголодалась!

— Кто он, твой отец? — полюбопытствовал Мина. — Демон?

— Человек он у меня. Обычный человек. Сказала ведь уже: не слушай попа Афанасия! — раздражённо ответила Ведь-ава и перевела взгляд на Деву леса: — Чай пора пить.

Та кивнула. Все трое сели за стол.

— Как назовём ребёнка? — спросил Мина.

Ведь-ава всё уже давно продумала и уверенно ответила:

— Никитой. Победителем. Зачну я его завтра же. Избу с брачным ложем нам подстроит урьвалине, — Ведь-ава перевела взгляд на Деву леса. — Успеешь?

— Только свистну, и набежит орда лешаков, — в ответ рассмеялась та. — Медведей и лосей приведут, чтобы было на ком брёвна возить. За ночь управятся, не сомневайся. И ложе подготовят, и онаву сгондобят, и угощение сварят на всё село, и столы накроют.

И правда, когда Вельдеманово утонуло в темноте, к избе Мины потянулись духи леса. Лужок на берегу залил мертвенный свет болотных огоньков. До утра гремели топоры, ревели и рычали звери, скрипели нездешние, нечеловеческие голоса. Жители села дрожали на своих печах и полатях, боясь выйти из дому.

Лишь на рассвете, когда страшные звуки стихли, две любопытные бабы опасливо приблизились к заливному лугу.

«Что это?» — в один голос воскликнули они.

Там, где ещё вчера была лужайка, теперь высился тын, окружающий избу с камышовой крышей. Острые колья пахли смолой. Они были очищены от коры, оструганы и так подогнаны друг к другу, что крестьянки не заметили в заборе ни одной щёлочки или дырочки, через которую можно было бы заглянуть во двор. Лешие не схалтурили!

Между таинственной изгородью и домом Мины простёрся длиннющий липовый стол, накрытый расшитой скатертью и уставленный блюдами с заливным судаком, жареными карасями, зайцами и дикими гусями, печёной репой, солёными огурцами, мочёными яблоками, пирогами, кувшинами с позой и хлебным вином. Где ещё было праздновать свадьбу, как не под открытым небом? Не в тесной же Мининой четырёхстенке, где едва ли поместилась бы и десятая доля гостей. Приглашено ведь было всё село.

— Откуда у Минки деньги? — удивлялась одна крестьянка. — Никто в Вельдеманове не играл такую богатую свадьбу.

— Видно, самоварница папу с мамой обокрала, — предположила вторая.

— Если так, то и нам с тобой не грех поживиться…

Они собрались взять по огурчику, но тут же в десяти шагах от них появилась сухопарая девица с миловидным бледным лицом. Ниоткуда взялась, будто самозародилась из воздуха. Улыбнулась ласково, снисходительно:

— Подождите, бабоньки! Успеете попробовать. Всему свой срок.

— Кто ты такая?

— Машенькина урьвалине. Охраняю свадебный стол и её дом, — девушка указала на забор.

— Это дом Марё? — удивились крестьянки. — Его вчера ещё не было. Откуда он взялся?

— Не ваше дело. Уходите-ка, бабоньки, по добру по здорову! Потом придёте.

В её голосе почувствовалась сталь, и по спинам баб пробежал морозец.

— Мягко стелет, но убьёт и не поморщится, — шепнула одна из них своей товарке.

— Колдовство здесь какое-то. Бежим отсюда! — ответила ей вторая, тоже шёпотом, и тут же дала дёру. Первая пустилась наутёк вслед за ней.

Гости собрались ближе к полудню. Во главу стола сел Мина, раскрасневшийся после бани. Он был одет в новенький праздничный панар, утыканный иголками для отпугивания нечистой силы. Селяне же заняли места по старшинству. Ближе всего к жениху сел велень прявт, самый древний старик в селе.

Вскоре в загадочной изгороди распахнулись ворота, и к гостям выехала онава[2], покрытая выбеленным холстом и увешенная золототкаными лентами. Вирь-ава вывела из неё Деву воды в богато расшитом льняном покае[3] и высоком панго, усыпанном речным жемчугом. Невеста ступала неуверенно, держась за урьвалине, как слепой за поводыря: её лицо было закрыто платком, и она ничего не видела вокруг себя.

Дева леса посадила Ведь-аву рядом с Миной и огласила начало торжеств. «Почему столом распоряжается урьвалине. Где же уредев?» — раздался недоумённый шёпот гостей, но он сразу же прекратился, как только появился дружка жениха, проспавший начало свадьбы. «Ха-ха, уредев! Вот это уредев!» — пронеслись смешки вдоль стола.

Егор степенно сел рядом с Миной и налёг на хлебное вино. Дева леса поняла: ещё чуть-чуть, и он уснёт, а какое же венчание без него? Надо было срочно найти выход, и она решилась. Приобняла уредева, заглянула ему в глаза и с придыханием спросила:

— Я тебе нравлюсь, Ёгорь?

Тот даже немного протрезвел, обнял Вирь-аву и попытался забраться рукой под подол её панара.

— Ишь, какой скорый! — кокетливо улыбнулась ему Дева леса и шепнула на ухо: — Пошли к Гремячему ручью, вон в тот краснотал! Ступай, а я приду чуть позже.

«Обманет или нет?» — засомневался Егор, но всё же поднялся и нетвёрдо зашагал в сторону кустов. Скоро туда пришла и урьвалине. Не обманула!

— Коть афток потть? — насмешливо спросила она и подняла панар.

Уредев ошалел и даже чуть протрезвел от страха.

— Ты кто? Ты… — испуганно спросил он.

Урьвалине повторила вопрос:

— Коть афток потть?

— Потть! — дрожащим голосом произнёс Егор.

Она жестом поманила его к себе. Егор, трепеща, ухватился за грудь Девы леса. Молоко брызнуло ему в лицо. Дева леса неприязненно ощерилась, и пальцы на её правой руке превратились в голые берёзовые ветви.

— Трус и неумеха! Ни целовать, ни ласкать не можешь! — брезгливо прошипела она и начала хлестать уредева по щекам.

Егор вскочил и понёсся что есть мочи назад, к свадебному столу. Дева леса бросилась за ним.

— Это не человек! — с выпученными глазами орал он. — Это Вирь-ава! Она спросила: «Коть афток потть?» — а потом вырастила на руке ветки и избила ими меня. Заприте своих коров! Она уведёт их в лес и высосет из них кровь. Вирь-ава всегда так делает.

— Вот нажрался! — разнёсся смех гостей.

— Метлой я его отхлестала, — сказала урьвалине, садясь за стол. — Обычной метлой! Что ещё было делать? Он меня решил силой поять. Облейте его водичкой! Пусть протрезвеет! Ему же в церковь идти, венец над головой Мины держать.

Тут двое крепких парней схватили Егора, раздели и у всех на виду трижды окатили ледяной водой из колодца.

— Тебе по-прежнему мерещится Вирь-ава? — спросила урьвалине.

— Нееет! — завопил Егор, тряся мокрыми волосами.

— Оденьте его! — сказала Дева леса. — И больше ему не наливайте.

В полдень урьвалине взяла невесту за руку, ввела в онаву, занавесила вход выбеленным холстом — и повозка неспешно тронулась в сторону церкви. Следом за ней двинулась телега с женихом и уредевом, побежали девять девушек со свадебным пирогом, украшенным цветами и красными лентами.

Душа священника ушла в пятки, когда он увидел Деву воды, входящую в Божий храм. Он спросил Ведь-аву: «Имеешь ли ты, раба Божия Мариам, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль взять себе в мужья раба Божия Мину?» — и ему примерещилось, что он уже в аду и черти раскалёнными кочергами гонят его в казан с кипятком.

Голос отца Афанасия дрожал и качался, когда он пел тропари, обводя новобрачных вокруг аналоя, а затем молил Святую Троицу дать рабе Божией Мариам преуспеяние в христианской вере и обилие благ небесных. Читая отпуст[4], он в душе сравнивал себя с великомучеником Прокопием, которого бросают в пылающую печь.