Андрей Хомицкий – Камора (страница 7)

Ещё удар. Еще. С треском резины и металла кабель поддался. Мы схватили отрезок метров в пять. Он был неподъемно тяжел, грязен и пах металлом.

– Тащим! – сдавленно выдохнул Бык.

Мы, спотыкаясь, потащили эту ношу к прорези в заборе. Спина горела, в пальцах затекала кровь. Казалось, что мы создаем невероятный шум, что нас сейчас хватят за шиворот, но вокруг была только гулкая, безразличная ночь. Перевалив кабель через забор, мы сами вылезли наружу и, не разговаривая, подхватили его снова. Мы несли его, как своего рода трофей, как доказательство того, что мы уже не дети, что можем сами добыть себе на жизнь.

Только отойдя на пару кварталов, мы остановились, чтобы перевести дух. Руки тряслись, но на лицах у всех были улыбки – дикие, уставшие, счастливые.

– Бля… – снова выдохнул Бидон, но теперь в его голосе был восторг. – Пронесло.

Мы снова подняли нашу ношу и пошли в сторону двора, в нашу камору, в нашу новую, украденную у ночи жизнь. И ночь, казалось, молчаливо провожала нас, не осуждая и не одобряя, а просто принимая как данность. Как часть своего пейзажа.

***

В каморе горела одна-единственная лампочка. Она отбрасывала тени на стены, делая наши лица старше и жестче. Медный кабель лежал посреди ковриков, как огромная, мертвая змея.

– Его же пилить надо, – констатировал Бык, тыча в кабель носком кроссовка. – Целиком не обпалишь.

– Ножовкой, – коротко бросил Китай. – По кускам.

Достали из закромов ржавую ножовку по металлу. Зубья были почти стерты, но ничего лучше у нас не было. Работа закипела. Я и Бык держали кабель, упираясь ногами, Китай пилил. Мы нервно поглядывали на дверь, но снаружи было тихо.

Наконец, отпилили первый кусок, сантиметров пятьдесят. Он упал на коврик с глухим стуком.

– Тяжёлый, – с удовлетворением сказал Шура, поднимая его. – Килограмма два, не меньше.

– Бля, а жила-то какая! – свистнул Бидон, заглядывая в разрез. – Чистая медь.

Вот тут нас и ждала засада. Под тонким слоем черной резины был толстый слой какой-то белой, волокнистой дряни, пропитанной чем-то маслянистым.

– Это че за хрень? – Сеня потрогал белое волокно и поморщился. – Воняет чем-то химическим.

– Бронезащита, нахрен, – мрачно пояснил Китай. – Чтобы грызуны не грызли. Её жечь надо, чтоб медь чистая осталась.

Жечь. Во дворе. Под окнами у всех.

– Да там каждый день кто-то что-то палит, всем пофиг.

– Обпалим, – кивнул Бык. – Утром займёмся.

На этом и порешили. Сложили отрезки в углу, прикрыли старым ковриком. Азарт от кражи понемногу сменился усталостью. Мы стали расходиться по домам, договорившись встретиться на следующее утро у гаражей.

Я вышел последним, прикрыв за собой дверь в наше подпольное царство. Ночь была прохладной, и от моей куртки тянуло сладковатым запахом резины и меди. Завтра нас ждал костёр, вонь горелой изоляции и первые ворованные деньги. И почему-то было совсем не страшно, а только горько и пусто, будто мы уже сделали что-то такое, обратной дороги от чего нет.

***

Утро было серое, прохладное, в воздухе пахло осенью. Костер уже разгорался, пожирая старые доски и картон. Бидон поддел первый кусок кабеля с белой изоляцией на палку и сунул в огонь.

Пламя с шипом охватило его, и через секунду по двору пополз едкий, чёрный, жирный дым. Пахло палёной резиной, химией и чем-то ещё, от чего першило в горле.

– Бля, как вьетнам, – кряхтя, отшатнулся Шура, зажимая нос. – Химическая война.

Мы по очереди держали куски в огне, пока белая дрянь не обугливалась и не осыпалась, обнажая рыжую, почти красную от жара медь. Потом бросали её на землю.

В этот момент из-за угла появился Джон. Он шёл, как всегда, не спеша, сонно, и вдруг споткнулся о здоровенный, поросший мхом булыжник, валявшийся у него на пути.

– Ёб твою мать! – рявкнул он, потирая ногу.

Все заржали. А я посмотрел на камень, потом на кучу уже очищенной меди, и меня осенило. Идея пришла внезапно, как озарение, и была так проста и так гениальна, что я даже на секунду замолчал.

– Пацаны, – сказал я, и все обернулись на мой тон. – А давайте… наберём камней.

Наступила пауза. Китай прищурился.

– Камней? – переспросил Бидон. – Хома, ты чего, ёбнулся?

– Не, вы не поняли, – я уже ухмылялся. – Наберём булыжников. И каждый… обмотаем вот этой медной проволокой. Плотно. Сделаем такие медные коконы.

Джон, который уже подошёл, первым сообразил. Его сонное лицо расплылось в хитрой, жадной ухмылке.

– А на хрена? – всё ещё не понимал Шура.

– А на то, – перебил Китай, и в его глазах загорелся тот же огонёк, что и у меня. – Что поляки на северке эту хрень взвешивают мешками. Разворачивать каждый – нихуя не будут. Хер там кто будет проверять. Мы вес утроим. А то и упятерим.

Воцарилась тишина, нарушаемая только треском костра. Идея витала в воздухе, густая, как тот самый чёрный дым. Она была рискованной, наглой и по-пацански красивой.

– Охуенно, – с почти религиозным благоговением выдохнул Сеня. В его голосе не было ни капли сомнения – одна чистая, неразбавленная жадность.

Всё. Решение принято. Мы разбежались по двору, собирая самые увесистые, самые неказистые булыжники. Через двадцать минут у нашего костра лежала целая груда серого камня.

Достали пассатижи, начали резать очищенную медь на длинные куски и внатяг, с матерком, обматывать эти булыжники. Получались увесистые, блестящие на утреннем солнце «слитки». Они выглядели неестественно, но в общем мешке – сойдут.

Мы работали молча, сосредоточенно, как настоящие фальшивомонетчики. И каждый понимал – если поляки нас раскусят, нас не просто выгонят. Нас могут и отп*здить, хотя паны сцыкуны, их там на тепловозах по двое, а нас семеро, по любому мы им наваляем. Но ставки были слишком высоки, а запах лёгких денег – слишком сладок.

Груда «медных» булыжников росла. Сегодняшний день обещал быть богатым.

***

Дорога на перестановочный пункт «Брест-Северный» пролетела в напряжённом молчании. Мы сгрудились в автобусе вокруг пяти здоровенных спортивных сумок, набитых нашим «добром».

Пункт оказался там, где и говорил Китай, – в тупиках, у самых путей, где пахло соляркой и нагретым металлом. Ждали нас не какие-то абстрактные «поляки», а Ярек и Тадеуш, машинисты тепловоза на маршруте Брест-Тересполь. Парни в замасленных комбинезонах, с усталыми, пронзительными глазами, видавшими виды. Их локомотив, громадный и шипящий, стоял неподалёку, готовый к рейсу за кордон.

– Что там? – бросил Ярек, взвешивая наши сумки на небольших напольных весах. Для них это была рутина. Медь, цветмет – всё, что можно было выгодно сбыть в Польше, исчезало в гигантских тайниках их стального коня. Спрятать наш «улов» для них было делом пяти минут.

– 57, – произнёс второй, глядя на стрелку.

Сердце ёкнуло. Пятьдесят семь килограмм. Из них килограмм пятнадцать – чистая медь, остальное – булыжники. Я приготовился к тому, что они хоть как-то отреагируют на вес, но они лишь переглянулись. Один из них усмехнулся – не то с одобрением, не то с презрением. Им было пофиг. Их дело – гнать тепловоз туда-обратно, а наш творческий подход лишь немного увеличивал их маржу.

Пачка потрёпанных рублей перешла ко мне. Я сунул её в карман, не глядя, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Обратно летели на крыльях. В каморе, запершись, я высыпал деньги на стол. Тишина стала оглушительной. Мы уставились на эту кучу.

Разделили по-братски, поровну. Каждый получил свою пачку. Она была толще, чем любая из тех, что мы держали в руках раньше.

И тут наступила та самая странная тишина. Эйфория схлынула. Мы сидели, перебирая купюры, и не смотрели друг на друга.

Бык закурил, выпустил дым в потолок.

– Ну, – сказал он. И в этом «ну» было всё: и понимание, что мы встроились в большую, взрослую систему контрабанды и воровства, и смутное предчувствие, что обратной дороги уже нет.

Мы были богаты.

***На утро надо было идти в школу. Вернее, не надо, а считалось, что надо. Реальность же была мозаичной, как разбитый асфальт во дворе. Кто-то из пацанов, как заведённый, таскался туда почти каждый день – отбывал уроки, чтобы отстали дома. Кто-то, как я, появлялся там раз в неделю, а то и реже, проводя дни в «Бригантине», где Харитоныч уже встречал нас кивком и без лишних слов загружал «Колю Минёра».

Настоящая жизнь начиналась после шести, в нашей каморе. Мы собирались там, как в клубе. Дым стоял коромыслом, пахло пивом «Оливаре», дешёвым портвейном и пылью. Рубились в «козла» на щелбаны и мелочь, спорили до хрипоты о будущем.

Строили планы. О, эти планы! Они были грандиозными и призрачными, как дым от костра. Открыть свой компьютерный клуб. Собрать бабла и рвануть в Польшу. Залететь в челночный бизнес – скупать джинсы на Старом рынке и гнать их в Россию. Мы пили за эти планы тёплым пивом, и они казались такими же реальными, как шлепок карт о картонную коробку, служившую нам столом.

Иногда к нам заглядывали пацаны постарше, с района. Не те, что крышевали, а свои, только на пару лет взрослее. Они уже вовсю крутили баранки на «Жигулях» и солидно щёлкали зажигалками. Они стучали в нашу дверь условным стуком и, сунув нам пятёрку или бутылку, арендовали камору на час. «Пошли погулять, пацаны», – бросали мы и выходили на улицу, оставляя их наедине с их «мочалками» – девчонками в кривой подводке и дублёнках с чужого плеча. Мы понимали – это следующий уровень. И он был уже близко.