Андрей Хилев – Никколо Макиавелли. Гений эпохи. Книга 2. Полет (страница 7)

Другим наиболее эффективных методов управления Борджиа было использование страха.

Холодный декабрьский ветер пронизывал площадь Чезены до костей. Утренний туман еще не рассеялся, окутывая центр города призрачной вуалью. На площади готовилось нечто ужасное. Солдаты оттесняли толпу от центра, где на деревянном помосте лежало нечто, накрытое грубой тканью. Внезапно воцарилась мертвая тишина. Из дворца, под охраной личной гвардии, вышел молодой человек в богатых одеждах. Его лицо не выражало никаких эмоций, но властная осанка и пронзительный взгляд не оставляли сомнений – перед нами был сам Чезаре Борджиа, герцог Валентино, сын папы Александра VI и один из самых опасных людей Италии начала XVI века.

Одним резким движением руки Борджиа приказал сорвать ткань. То, что предстало взору собравшихся, вызвало коллективный вздох ужаса. На помосте лежало разрубленное пополам тело Рамиро де Лорка, еще вчера всесильного наместника Борджиа в Романье. Рядом были выставлены орудия пыток и отрубленная голова, глаза которой, казалось, все еще выражали удивление от столь внезапной перемены судьбы.

Макиавелли стоял неподвижно, лишь его пальцы едва заметно подрагивали, словно невидимое перо уже записывало в его разуме все, что он видел. Это был декабрь 1501 года – момент, который впоследствии станет одним из краеугольных камней его политической философии.

Как по заказу, Борджиа начал произносить речь перед потрясенными горожанами. Его голос звучал мелодично, почти гипнотически.

«Жители Чезены! — объявил он, обводя площадь пристальным взглядом. – Вы видите перед собой человека, который злоупотреблял моим доверием и вашим терпением. Рамиро де Лорка был назначен мной, чтобы принести порядок в Романью, но вместо этого он утопил эти земли в крови невинных. Его жестокость превзошла все границы допустимого. Каждый, кто преступает закон и мою волю, закончит так же!»

Макиавелли внимательно слушая каждое слово герцога. «Видите, что он делает?» – прошептал он себе. «Борджиа переносит всю ответственность за жестокость на мертвеца, который уже не может защититься. Одновременно он показывает, что карает несправедливость и защищает народ. И все это одним действием. Гениально».

Действительно, на лицах горожан можно было прочесть смешанные чувства – ужас соседствовал с невольным облегчением. Рамиро де Лорка был печально известен своей жестокостью. Многие семьи пострадали от его произвола. Теперь же его смерть, какой бы ужасной она ни была, воспринималась многими как своего рода справедливость.

«Чезаре знает, что делает», – продолжал Макиавелли. «Он понимал, что жестокие методы управления Рамиро будут вызывают недовольство. Но ему жестокость была необходима, чтобы быстро установить контроль над этой мятежной провинцией. Теперь, когда порядок установлен, Борджиа избавляется от инструмента этой жестокости и предстает перед народом как справедливый правитель. Двойная выгода».

После завершения зловещей церемонии толпа медленно рассеивалась. Некоторые крестились, другие перешептывались, но никто не осмеливался открыто выразить недовольство. Страх витал в воздухе, тяжелый и осязаемый, как туман, окутавший площадь.

Макиавелли направился к местной таверне. Внутри было темно и дымно. Флорентийский секретарь заказал вино и вынул из сумки пергамент и перо. Он начал быстро записывать свои наблюдения, которые позже войдут в его знаменитое «Описание способа, примененного герцогом Валентино для умерщвления Вителлоццо Вителли».

«Он знал, что ему нужно обезопасить себя и заставить подчиниться себе жителей города Чезены. Герцог, исключительно хитрый и проницательный, не мог не понимать, что такая жестокость может со временем сделать его ненавистным. Поэтому он решил очистить себя в глазах народа и показать, что если и была какая-то жестокость, то исходила она не от него, а от жестокого нрава его наместника».

После нескольких часов напряженной работы Макиавелли откинулся на спинку стула. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены таверны, за пределы Чезены, возможно, даже за границы времени.

«Знаете, – сказал он, обращаясь мысленно в пустоту, – многие считают Борджиа чудовищем, воплощением зла. Но если отбросить моральные суждения и посмотреть на вещи непредвзято, то нельзя не восхититься его искусством управления. Он использует страх не как тиран, упивающийся страданиями подданных, а как хирург, применяющий скальпель – точно, расчетливо и только когда это необходимо».

Несколькими днями позже Макиавелли встретился с небольшим кругом флорентийских купцов в одном из частных домов Чезены. Разговор неизбежно зашел о методах правления Борджиа.

«Господа, – говорил Макиавелли, потягивая вино из кубка, – мы все были свидетелями того, как герцог избавился от Рамиро де Лорка. Но задумайтесь: ведь именно Борджиа назначил его наместником Романьи, зная о его склонности к жесткости. Рамиро сделал всю грязную работу – подавил сопротивление, устранил непокорных баронов, установил строгий порядок. А когда дело было сделано, герцог избавился от него, представ перед народом почти спасителем».

«Но это же… бесчеловечно», – возразил один из купцов, пожилой человек с седеющей бородой.

Макиавелли пожал плечами: «Государственные дела редко бывают человечными, синьор. Судить правителя следует не по средствам, а по результатам. Посмотрите на Романью сейчас. Еще год назад здесь царила анархия: каждый барон был сам себе законом, дороги кишели разбойниками, крестьяне страдали от произвола местных тиранов. Теперь же в провинции порядок, торговля процветает, простые люди могут спать спокойно. Разве не это главное?»

В комнате воцарилась тишина. Никто не решался открыто согласиться с Макиавелли, но и возразить ему тоже никто не мог.

«Борджиа понимает главный принцип власти, – продолжил флорентиец. – Жестокость должна быть применена разом, чтобы удар не нужно было повторять. Милосердие же следует проявлять постепенно, чтобы люди имели время его распробовать. Вспомните, как после казни Рамиро герцог назначил гражданское правление для Романьи, с судом, состоящим из уважаемых граждан каждого города. Он дал людям то, чего они желали больше всего, – справедливость – и сделал это сразу после демонстрации своей силы».

Молодой купец, до сих пор молчавший, осмелился задать вопрос: «Но разве не опасно для государя использовать такие методы? Народ может восстать из страха или ненависти».

Макиавелли улыбнулся: «Очень точное замечание, молодой человек. Именно поэтому искусство государя заключается в том, чтобы внушать не просто страх, а трепет. Страх и ненависть действительно могут привести к восстанию. Но трепет – это страх, смешанный с уважением и даже восхищением. Борджиа мастерски внушает именно такое чувство. Он жесток, когда необходимо, но всегда оправдывает свою жестокость благом государства и народа. Он щедр к друзьям и безжалостен к врагам. Он держит слово, когда дает его, и беспощаден к тем, кто нарушает свое. В этом его сила».

Важным элементом стратегии Борджиа было также стремление заручиться поддержкой местного населения.

Герцог Валентино пригласил Никколо Макиавелли присоединиться к нему в поездке по завоеванным территориям.

Город Урбино, октябрь 1502 года, вечер, Чезаре говорил о своих ближайших военных планах, а Макиавелли слушал с той особой внимательностью, которая отличала его от других дипломатов.

«Видите ли, месье Никколо, – говорил Борджиа с легким испанским акцентом, – сила государя заключается не в количестве золота в его сундуках и даже не в благородстве его происхождения. Истинная сила – это лояльные войска, готовые умереть по одному его слову».

Макиавелли медленно кивнул, и я заметил, как его пальцы непроизвольно сжались, словно он мысленно делал заметку.

«Наемники, – продолжал Борджиа, презрительно скривив губы, – сегодня воюют за вас, а завтра – против вас. Они верны лишь тому, кто больше заплатит. Нет, синьор Макиавелли, настоящий правитель должен опираться на собственную армию».

В последующие недели Макиавелли становился все более очарованным военной стратегией герцога. Он проводил часы, наблюдая за тренировками войск Борджиа, изучая его систему командования, методы поддержания дисциплины. Много раз их беседах о войске часто затягивались до поздней ночи.

Рассвет в ноябре1502 едва забрезжил над стенами Имолы. Ночью выпал первый снег, и белое покрывало, укрывшее землю, придавало всему происходящему какую-то сюрреалистическую атмосферу.

Макиавелли стоял на небольшом возвышении, наблюдая за утренним построением солдат.

«Удивительное зрелище, не правда ли?» – тихо произнес он сам себе.

В отличие от разномастного сброда, который обычно составлял наемные армии итальянских государств, войско Борджиа выглядело поразительно дисциплинированным и единообразным.

«Смотри – говорил Макиавелли сам себе, глядя на центр лагеря, где Чезаре лично обходил строй своих испанских гвардейцев. – Он знает многих из них по имени. Разделяет с ними трапезу. Спит в такой же палатке, как они».

Несколько дней спустя Макиавелли разговаривал с Джованни делле Банде Нере – знаменитым кондотьером и дальним родственником флорентийского секретаря. Джованни, командовавший отрядом наемников на службе у Флоренции, прибыл с сообщением от Синьории.