Андрей Грязнов – Пигмалион. Часть 2 (страница 3)
– Зачем я это всё сказала? Зачем столько откровений?
Остановилась на углу, вцепившись пальцами в ремень сумки. Сердце стучало в висках.
– Это всё он, – вспыхнула мысль. – Эрих.
В голове раздался его голос:
«Пьер Морель – твой шанс. Играй на его интересе. Предложи щедрое вознаграждение. Но не спеши. И будь осторожна».
– Осторожна, – с горечью повторила она вслух.
Он появился в её жизни почти случайно. Почти – но не совсем.
Лёгкий, уверенный, без стука. Как будто вернулся туда, где его давно ждали. В нём удивительно сочетались свобода и контроль: богемность – с дисциплиной, художественность – с холодным расчётом.
Эрих не вёл – направлял. Не обсуждал – программировал. Он видел мир как шахматист: заранее знал, где будет конец партии.
Он называл её «живым парадоксом».
– Ты плаваешь в океане прошлого, – сказал он однажды, задумчиво разглядывая её тело после спонтанного секса, – но отказываешься признать, что тонешь. Как твой котёнок из детства.
Она тогда не ответила. Но слова застряли. И всплывали – как сейчас.
– Я для тебя просто игрушка? Натурщица? – бросила она однажды, нахмурившись.
Он лениво поднял взгляд.
– Это уже много.
Сказано было без тени эмоций.
В тот вечер он сидел в старинном кресле. Расстёгнутые джинсы, голый торс, на плечах – генеральский китель люфтваффе.
– Зов предков, – пояснил он, поймав её немой вопрос. – Надо помнить, кто мы, откуда, и зачем мы здесь. На этой планете, заполненной биомусором.
Она помнила, как в тот момент по спине пробежал холод.
Её передёрнуло. Тогда – и теперь, в воспоминании.
Анна знала, он связан с ультраправыми. Не в уличном смысле – в стратегическом.
– Мы спящая ячейка. Ждём, когда партия достигнет пика популярности, затем перехватим управление. Сейчас нас называют ультраправыми – смешно. Когда мы придём к власти, мир узнает, что значит быть ультраправым.
Он говорил это спокойно. Буднично. Словно обсуждал прогноз погоды.
– Где-то я уже это слышала, – саркастично заметила Анна.
Но осеклась, встретив его взгляд.
Холодный. Жёсткий. Пронзающий.
Она не разделяла его убеждений. Но рядом с ним чувствовала себя в безопасности. Ему не нужно было повышать голос, не нужно было угрожать – его спокойствие вселяло уверенность. Будто ничто и никто не могло его выбить из равновесия. Ни угроза, ни хаос, ни сама реальность. У Эриха не было сомнений. И она, рядом с ним, теряла свои.
И порой, в такие моменты, она ловила себя на страшной мысли: она доверяет ему больше, чем себе.
– Тебе нужно завоевать доверие Мореля, – сказал он однажды, не отрывая взгляда от книги. – Этот писатель должен проникнуться игрой вокруг Нилина, втянуться в неё. Дозируй информацию. Не спеши.
– Почему? – спросила она. – Почему всё так сложно? Нам это зачем?
– Узнаешь. Когда будет нужно.
Спокойно. Ровно. Без взгляда. Без обоснований.
– Ты решишь свои проблемы. Я – свои.
Эти слова звучали в голове, когда она сидела напротив Пьера. Когда делала паузы, подбирая слова. Когда смотрела, как он пьёт кофе, записывает, улыбается.
И сейчас, когда она вышла на улицу – всё ещё была внутри этой игры. Уже не наблюдатель. Игрок.
А может, и не игрок вовсе.
Может, просто фигура.
Жертвенная.
Глава 2. История, которую не закрыли
Для Жюли, помощницы адвоката Жан-Мишеля Пуатье, было правилом: если шеф сидит, откинувшись в кресле, с ногами на столе и лениво перебирает сигару – беспокоить его в такие моменты было себе дороже.
Он не сказал, зачем вызвал её. В этом офисе они бывали редко. Жан использовал его всего в двух случаях: либо чтобы изолироваться и погрузиться в очередной клиентский кейс, либо для встреч, требующих повышенной конфиденциальности.
Жюли молча зашла, махнула ему рукой и устроилась на диване, скинув ботинки и поджав под себя ноги. Она невольно посмотрела на подошвы его туфель – они были стёрты, как будто он прошёл по грубому асфальту.
–
Взгляд её скользнул к журнальному столику.
На нём стоял декантер с тёмно-рубиновым вином и два безупречно чистых бокала.
– Приятель из Севильи передал, – заметил Жан, перехватив её внимание. – В холодильнике – отменный хамон, Ibérico de Bellota. Нарежь, будь добра. И дыньку туда же. Обед, похоже, опять отменяется. Одна история обозначилась. Нужно решить, вникать или нет. Хотя, похоже, выбора особого нет.
– Ты же хотел в Тоскану. Отдохнуть. А потом – Рим, Пигмалион, архивы. В Москве тебе вроде бы передали недостающие документы…
– Придётся отложить, – глухо сказал Жан и ещё глубже осел в кресле, устремив взгляд в потолок.
Мысли путались. В висках пульсировало, как от недосыпа или затянувшегося похмелья. Он всё ещё не мог переварить то, что только что услышал.
Телефонный звонок от Пьера Мореля выбил его из колеи. Писатель почти никогда не звонил без причины. А сейчас – позвонил.
– Послушай, Жан, – без предисловий начал Пьер. В голосе звучало что-то настороженное, непривычно сдержанное. – Ты недавно говорил, что твоего клиента отравили в Амстердаме. Если не ошибаюсь, фамилия была Нилин?
Жан напрягся.
– Было такое, – медленно ответил он, мысленно перебирая возможные причины этого вопроса.
– А фамилия Векерле? Анна Векерле. Что-нибудь говорит?
– Нет. Впервые слышу, – в голосе проскользнула тень раздражения. – Может, объяснишь, откуда вдруг интерес к покойному Нилину? И кто такая Анна?
На том конце провода повисла тишина. Жан почувствовал, как Пьер колеблется: готов выложить всё, но что-то его удерживает. Это было не в его духе. Жан не торопил. Просто ждал.
Пауза затянулась. Затем, шёпот Пьера:
– Похоже, Нилин не погиб. Он жив.
Время будто остановилось.
Жан не сразу осознал смысл этих слов. Первый порыв – рассмеяться, сказать, что это чушь. Люди не возвращаются с того света. Но он сдержался.
Пальцы сами собой сжались в кулак.
– На чём основаны твои предположения? – спросил он. Голос был спокойно-ровный. Слишком спокойно.
– Без обид, Жан. Пока сказать не могу. Может, через пару дней.
Жан глубоко вдохнул, выровняв дыхание. Внутри всё сжималось в тугой, холодный узел.