Андрей Граф – Тени Собора (страница 3)

Он замялся, глядя на нее с тем же осторожным сочувствием. «Эллис… Миссис Бреннан… Я знаю, как это… тяжело. Для вас. Возвращаться сюда. Если передумаете… если станет невмоготу… никто не осудит. Понимаете?»

Она кивнула, не в силах говорить. Понимала ли он? Мог ли кто-то понять этот ад, в котором она жила? Этот постоянный внутренний диалог: Почему я не схватила ее? Почему не закричала громче? Почему повела в этот проклятый собор? Вина грызла изнутри, как червь.

«Спасибо», – повторила она, на этот раз чуть громче.

Он вздохнул, поняв, что разговора не получится. «Ладно. Осваивайтесь. Завтра с утра начнете?»

«Да».

«Удачи вам, Эллис». Он повернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал оглушительно громко в маленькой гостиной.

Она осталась одна.

Тишина обрушилась на нее с новой силой, но теперь это была не гулкая тишина нефа, а более тесная, домашняя. Тишина одиночества. Она подошла к окну. Дворик был мрачным колодцем между высокими стенами собора и приходского флигеля. Камни, трава, ржавая железная решетка колодца (настоящего, как она заметила) – все в бурых, унылых тонах умирающей осени. Ничего живого. Ни птицы, ни кошки. Только ветер шевелил сухие стебли сорняков.

Эллис обернулась, окидывая взглядом свою новую келью. Ее чемоданы стояли у стены, жалкие символы старой жизни, которую она пыталась оставить позади. Бегство от воспоминаний? Нет. Это был побег к эпицентру взрыва. Она приехала сюда, чтобы быть ближе к последнему месту, где Лиза была жива. Где она улыбалась. Где она сказала: «Мама, смотри!»

Глупая, мазохистская идея. Но другой у нее не было. Работа в хосписе после смерти Лизы стала невозможной. Каждый умирающий пациент был напоминанием. Каждый тихий стон – эхом ее собственного крика отчаяния. Друзья… друзья разбежались, не зная, как с ней общаться, как лечить ее незаживающую рану. Муж… бывший муж, Марк, растворился в новом браке и новой жизни где-то в Калифорнии еще до трагедии. Он прислал денег на похороны. И открытку. «Соболезную. Марк». Все.

Она была одна. Совершенно одна. И это место, этот холодный каменный мешок при соборе-убийце, казалось, было именно тем, чего она заслуживала. Местом для отбывания пожизненного приговора.

Чтобы не разрыдаться, Эллис занялась делом. Распаковала чемоданы. Разложила скудные пожитки по полкам и в шкаф в спальне. Спальня оказалась крошечной, с узкой железной кроватью, тумбочкой и еще одним окном во все тот же дворик. Она повесила единственную фотографию – Лизу, смеющуюся, на пляже в Нью-Джерси, за два года до смерти. Солнечная, живая. Совсем не та, какой Эллис нашла ее под обломками. Она поставила фотографию на тумбочку. «Вот мы и дома, малышка», – прошептала она, касаясь пальцем холодного стекла рамки. Ответом была лишь тишина.

Вечер наступил быстро. Серые сумерки за окном сменились густой тьмой. Эллис разожгла камин, следуя инструкциям отца Дэниела (дрова были сложены в нише у двери). Огонь оживил комнату, отбросив на стены пляшущие тени. Тепло, слабое, но ощутимое, начало бороться с вездесущим холодом. Она согрела на плите консервированный суп, съела его, почти не ощущая вкуса, сидя за столом и глядя на пламя.

Тишина за стенами квартиры была абсолютной. Казалось, весь огромный собор замер, затаился, прислушиваясь. Эллис ловила себя на том, что сама задерживает дыхание, стараясь не нарушить эту хрупкую, зыбкую тишину. Шорох пламени в камине, тиканье дешевого будильника на кухне – эти звуки казались дерзким вторжением.

Она встала, решив осмотреться. Взяв мощный фонарик, подаренный отцом Дэниелом («На всякий случай. В закоулках темно»), Эллис вышла из своей квартиры в узкий, темный коридор. Луч фонарика выхватывал из мрака грубые каменные стены, низкие сводчатые потолки. Воздух был ледяным, пахнущим плесенью и вековой пылью. Она медленно двинулась вперед. Коридор делал поворот, потом еще один. Двери. Одни заперты наглухо, другие вели в подсобные помещения – кладовку с тряпками и ведрами, крошечную комнатушку с сантехническим люком в полу (Подвал, – подумала Эллис с содроганием), помещение, похожее на старую ризницу, с пустыми шкафами и голыми вешалками.

Она вышла в боковой придел собора. Луч фонаря скользнул по знакомым очертаниям скамей, статуй в нишах, барельефов. Здесь было еще холоднее. Ее дыхание превращалось в пар. Она намеренно не направляла свет туда, где упал балкон. Но ее ноги сами понесли ее туда. Как мотылька на огонь.

Она остановилась в нескольких шагах от злополучного места. Луч дрогнул в ее руке, выхватив из мрака участок отштукатуренной стены – тот самый шрам. И плиты пола под ним. Ничего. Ни следов, ни призрачного пятна. Только камень. Холодный, безмолвный, равнодушный.

Почему? – мысль ударила, как нож. Почему она? Почему здесь? Почему тогда? Вопросы, на которые не было и не будет ответов. Вопросы, которые грызли ее каждую ночь.

И вдруг… давление усилилось. Воздух стал гуще, тяжелее дышать. Эллис почувствовала, как волосы на затылке медленно встают дыбом. Это был не страх воспоминаний. Это было нечто иное. Чувство присутствия. Острое, неоспоримое. Чувство, что за ее спиной, в кромешной тьме нефа, кто-то стоит. Кто-то огромный. Незримый. И смотрит. Смотрит на нее холодным, бездушным взглядом.

Она резко обернулась, вскинув фонарь. Мощный луч прорезал тьму, выхватывая колонны, пустые скамьи, дальнюю стену с распятием. Никого. Пустота. Но чувство не ушло. Оно висело в воздухе, как статический заряд перед грозой. Тяжелое. Враждебное. Голодное.

«Кто здесь?» – ее голос сорвался на шепот, тут же поглощенный гулкой тишиной. Ответа не было. Только эхо ее собственного испуганного дыхания.

И тогда она услышала это. Слабый звук. Не скрип и не шорох. Это был… стон. Низкий, протяжный, полный нечеловеческой тоски. Он донесся не откуда-то конкретно. Казалось, он исходил из самих камней. Из холодного воздуха. Из темноты над ее головой. Стон длился несколько секунд, затих, и повисла еще более зловещая тишина.

Эллис замерла, вцепившись в фонарь так, что пальцы онемели. Сердце колотилось, как птица в клетке. Старое здание. Дерево дышит. Камень оседает. Ветер. Слова отца Дэниела вертелись в голове, но звучали пустой, утешительной ложью. Этот стон не был похож на скрип дерева. В нем была осознанность. Живая, страдающая, злая.

Тишина сгущалась, становясь невыносимой. Давление нарастало, сжимая виски. Эллис почувствовала внезапный, иррациональный ужас – ужас того, что тьма сомкнется вокруг нее, поглотит, как поглотила Лизу. Она отшатнулась, спина ударилась о каменный выступ стены. Боль пронзила спину, но это был ничтожный укол по сравнению с паникой, захлестывающей ее.

Она развернулась и почти побежала обратно по боковому приделу, в знакомый узкий коридор, к своей двери. Луч фонаря прыгал по стенам, создавая безумные, мечущиеся тени. Ей чудились движения в темноте – краем глаза, на границе света. Фигуры? Лица? Она не останавливалась, не оглядывалась. Ее дыхание стало частым, прерывистым. Она влетела в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом.

Тишина здесь, за дверью, была иной. Домашней. Нарушенной только треском дров в камине и бешеным стуком ее сердца. Но чувство присутствия… оно не исчезло полностью. Оно осталось там, за дверью. В соборе. Огромное. Древнее. И теперь оно знало, что она здесь. Знало и… обратило на нее внимание.

Эллис медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени руками. Она сидела так долго, прислушиваясь к тишине за дверью и к тишине внутри себя – тишине, где больше не звучал смех ее дочери. А в ушах все еще стоял тот протяжный, нечеловеческий стон, доносившийся из самой глубины камня. Стон голода. Стон пробуждающейся тьмы.

Глава 2: Первая Тень

Утро в Хейвен-Роке пришло серым и мокрым, точно выжатая тряпка. Дождь, начавшийся еще ночью, стучал по крыше пристройки монотонным, унылым перебором. Эллис проснулась от этого стука и от стужи, пробиравшейся сквозь тонкое одеяло. Камин погас, и тепла от древнего радиатора под окном не хватало даже на то, чтобы отогреть воздух в маленькой спальне. Она лежала, укутавшись, слушая, как дождь бьет по стеклу, а ветер гудит в башнях собора – низкий, протяжный звук, напоминающий вчерашний стон, но лишенный его жуткой осознанности. Просто ветер. Просто старые камни.

Но в памяти всплывало другое. То чувство присутствия. Тяжелое, голодное. И тот стон. Не ветра. Не дерева. Он стоял у нее в ушах, как навязчивый звон. Эллис зажмурилась, пытаясь убедить себя: Стресс. Нервы. Горе. Галлюцинация на грани срыва. Логично. Разумно. И совершенно не работало. Потому что страх, который она испытала, был слишком физическим. Слишком реальным. Как запах озона перед ударом молнии.

Она заставила себя встать. Холодный линолеум обжег босые ступни. Тусклая лампочка под потолком едва разгоняла полумрак. На тумбочке улыбалась Лиза с пляжа. «Доброе утро, малышка», – прошептала Эллис, касаясь холодного стекла. Боли не было. Была огромная, зияющая пустота. Она привыкла к ней. Как привыкают к ампутированной конечности – фантомная боль иногда накатывала, но в основном было просто… отсутствие.

Она натянула теплый свитер, толстые носки, спустилась в гостиную. Камин требовал растопки, но не хватало духа копаться в золе. Включила конфорку плиты, поставила чайник. Пока вода грелась, подошла к окну. Дворик был залит дождем. Серые стены собора плакали темными потоками. В углу, под навесом, виднелась куча старых, почерневших от сырости каменных блоков – видимо, остатки от какого-то давнего ремонта или разрушения. На них, как на гигантских могильных плитах, скапливались лужи. Мрачное, унылое зрелище. Пахнет рыбой и грустью. Слова Лизы снова отозвались эхом.