Андрей Гордеев – Тайна заброшенного монастыря (страница 2)

В это время Колька Хомченко рассматривал денежные купюры и среди них обнаружил какой-то рисунок, выполненный синими чернилами.

– Серега, а это что? – показал другу находку Колька.

Сережка и тут же соскочивший со своего стула и подбежавший к нему Сашка Сомкин с любопытством уставились на желтый от времени листок бумажки. Листок был небольшой, примерно с лист ученической тетрадки. На нем был изображен большой неровный прямоугольник с кружочками по углам, а внутри прямоугольника нарисован ещё один небольшой прямоугольник. Один кружок был перечеркнут крестом красного цвета. Вверху рисунка имелась надпись «пустынь», а внизу – стрелка и какое-то слово, обрывающееся на второй букве, так как уголок рисунка отсутствовал. Ребята перерыли всё на столе, но оборванного уголка нигде не нашли. Прыгавшая рядом Светка убежала и спряталась за шкаф – это она случайно оторвала уголок у бумажки. Но ребятам не призналась. Вдруг побьют?

– Главный клад ещё не нашли! – убежденно сказал Сережка, вспомнив из книги об острове сокровищ, что сокровища все искали по карте. – И клад здесь! – Он ткнул пальцем в красный крест на рисунке.

Друзья с ним молча согласились: как искать клад знал только Серега, так как из них он один прочитал книгу об острове сокровищ. Осталось разобраться, что изображает рисунок и где это «что» находится.

Слово «пустынь» ребята не знали.

– Это пустыня! – радостно закричал Колька и тут же придумал: – Я видел на старых картах – так раньше пустыня писалась.

– Не ври! – отмахнулся Сашка Сомкин, из друзей самый рассудительный и учившийся почти на одни пятерки. – Пустыни у нас в городе и вокруг него нет, – уверенно произнес он.

– А может, это пустырь? – неуверенно сказал Сережка Поликарпов.

Друзья склонились над рисунком. Колька потер ногтем букву «н» и содрал чернила – буквы как не бывало!

– Балда! – шлепнул друга по макушке ладонью Сережка.

После Колькиного хирургического вмешательства мальчишки долго не думали и решили, что это слово «пустырь». Часть второго слова читалась как «ям» или «яш». Почти одновременно друзья радостно закричали:

– Яма!

Знаток карт Сережка Поликарпов, указав пальцем на рисунок, уверенно пояснил:

– Это дом, окруженный забором! Кружки по углам забора – это столбы. Точно вам говорю! Только это дом не наш.

Сережка не стал говорить друзьям, что год назад он перерыл всю землю около забора, когда искал клад. Целую неделю трое мальчишек бегали по Кукковке и по рисунку искали подходящее место. Кое-где они даже пытались копать, но их прогоняли хозяева домов, увидев подрывающих их заборные столбы подростков. А потом случились другие события, увлекшие трех друзей. Да мало ли что интересного в жизни, когда тебе двенадцать лет, а на дворе лето и каникулы! Пожелтевший рисунок Сережка Поликарпов забросил в картонную коробку, где он хранил фантики из-под конфет, этикетки спичечных коробков и другие разности, которые он когда-то с увлечением собирал. И не знал Сережка Поликарпов, что пройдёт два с половиной десятка лет, и он снова вспомнит про этот пожелтевший листок и своё детское увлечение: найти клад….

Часть первая

ПОСЛАННИКИ ПРОТОИЕРЕЯ

1.

Поздним январским вечером 1918 года по Малой Подгорной улице губернского города Петрозаводска шел осторожным шагом человек. Длинная солдатская шинель подчеркивала его стройную фигуру и военную выправку. Он постоянно оглядывался и прислушивался, вжимаясь в черную тень заборов и домов.

– Стой! – как выстрел прозвучал в морозном воздухе грозный окрик.

Человек метнулся к темному подъезду близлежащего дома и замер. Рука его ушла в широкий карман шинели и сжала рукоять нагана. Вдалеке через улицу промелькнула чья-то фигура. За ней пробежали трое вооруженных людей. Раздались выстрелы, и всё стихло. Улица опять была пустынна. Человек облегченно вздохнул и проследовал дальше. Через пять домов он еще раз обернулся, внимательно оглядел улицу и резко свернул к двухэтажному бревенчатому дому. Поднявшись на крыльцо, постучал кольцом ручки о дверь. За дверью послышался скрип половиц и сонный, басистый мужской голос вопросил:

– Кто тут на ночь глядя?

Человек тихо ответил:

– Семён, это я, Митрофанов. Отец Пимен дома?

– Дома, дома, да уж спит небоcь! – заворчал Семён и загремел щеколдой, открывая дверь.

На втором этаже загорелся свет, и сверху с лестницы послышался ровный спокойный голос:

– Семён! Что случилось?

– Это я, Петр Митрофанов, отец Пимен, – опередил Семена поздний гость.

Сверху по лестнице до половины спустился полноватый, с гордой осанкой в спине старец в белой до пят рубашке. На его благородном лице с седыми бородой и усами как будто светились серые глаза с живым и острым взглядом. Это и был протоиерей Пимен, сейчас фактически, но не по сану замещавший епископа Иоанна, руководившего Олонецкой епархией. Епископ Иоанн уехал в Москву, и неизвестно было, когда он вернётся в Петрозаводск. Да и вернётся ли в такие смутные времена?

– Здравствуй, Петр, поднимайся, – поприветствовал гостя Пимен и, взглянув на Семена, попросил: – Принеси еще свечей в горницу, Семен.

Скинув шинель, Митрофанов поднялся вслед за протоиереем. Сел на стул, указанный жестом хозяином. Подождал, когда уйдет работник. Посмотрел на севшего напротив протоиерея и произнес:

– Плохие дела, отец Пимен. Час назад закончилось заседание Совета. На нем постановили реквизировать церковное имущество на нужды революции. Завтра уже могут прийти в церкви и всё забрать. Говорили, что казна у церкви богатая, серебра и камней дорогих много. Всё нужно забрать! В первую очередь к вам придут за казной. Прятать надо!

Протоиерей молча выслушал гостя и задумался. Петра Митрофанова он знал давно. Тесть Петра служил в соборе Александра Невского священником, но не так давно умер. Двоюродный дядька Митрофанова, один из известных горожан Петрозаводска, входил в церковный совет собора Александра Невского. Не сказать что Петр был очень набожным, в отличие от своей жены Марфы, но к церкви относился с уважением, не богохульствовал и крест на груди носил, не в пример безбожникам-большевикам. Петр Митрофанов всю Первую мировую войну провел на передовой, с солдата дослужился до младшего офицерского чина, унтер-офицера. На фронте вступил в партию эсеров, так как считал, что их идеи о земле больше подходят для крепкого крестьянского мужика. Когда он приехал после демобилизации в Петрозаводск, его, как боевого фронтовика, местная партийная ячейка выдвинула в Олонецкий губсовет. Вести Петр принес нехорошие. Но почему-то протоиерей был готов к ним. Об этом или о чем-то подобном говорили все события за последние полтора года: отречение царя, две революции, новая власть непривычных на слух Советов, брожения в умах от речей разных смутьянов.

– Хорошо. На все воля божья! За весть спасибо от святой церкви нашей. – С этими словами протоиерей встал, дав понять, что больше ничего не скажет и гостю пора уходить.

Петр Митрофанов поднялся:

– Прощайте, отец Пимен!

– С богом! – перекрестил его протоиерей и остался стоять, задумчиво смотря вслед спускавшемуся по лестнице гостю.

Затем он подозвал Семена и велел запрячь свои сани.

К утру за столом у протоиерея сидел священник Мифодий, крепкий, высокий мужчина сорока двух лет. Год назад иерей Мифодий, будучи военным священником, попал под обстрел германских орудий и был тяжело контужен. После госпиталя его списали с военной службы и направили служить в Олонецкую епархию. Протоиерей с удовлетворением смотрел на слаженную фигуру Мифодия, на его суровое лицо, на котором удивительно смотрелись темные карие глаза, излучавшие обволакивающий теплый свет. Лучшей кандидатуры для предстоящей миссии найти сейчас было невозможно. Протоиерей вспомнил их первую встречу, когда Мифодий исповедовался ему и откровенно рассказывал о войне. На передовой иерей не раз шел вместе с солдатами, бросавшимися в атаку. Участвовал и в рукопашном бою, когда немцы врывались в русские окопы. Ох, и погулял тогда его кулак с зажатым в нем массивным серебряным крестом по головам неприятеля! Но самые свои грехи Мифодий видел в том, что сам становился солдатом и убивал германцев не только кулаками, но и смертельной пулей, беря в руки оружие погибших и раненых своих соотечественников.

– Тебе предстоит ответственная и, может быть, опасная миссия, отец Мифодий, – негромким, четким голосом сказал протоиерей. – Советы решили отобрать у нашей церкви все ценное имущество для нужд своей революции. Тебе предстоит отвезти в Яшезерскую пустынь к настоятелю игумену Никону казну церкви и нашу ценную утварь. С тобой поедут мой работник Лазарев Семен и сторож Крестовоздвиженского собора Баженов Прокопий. Идем со мной, – позвал он иерея.

Они прошли во двор, где Семен Лазарев шептался с мужиком, одетым в серую солдатскую шинель. Это был Баженов Прокопий, сторож и конюх Крестовоздвиженского собора, тридцатитрехлетний, среднего роста, круглолицый, с лихо закрученными усами крепыш. Так же, как и иерей Мифодий, Прокопий был ранен на передовой. Он служил фронтовым разведчиком и чудом уцелел, когда их группа подорвалась на немецкой мине. Военный врач полевого госпиталя умудрился скроить его раздробленную ногу, но нормально ходить Прокопий уже не мог: хромал. Его демобилизовали. Он вернулся в Петрозаводск, где раньше жил вдвоем с матерью.