Андрей Гордеев – Андрей Гордеев. Бывает и такое. Сборник рассказов (страница 2)

26. 04 2007

Цыплята

Все студенты Ветеринарной Академии, чтобы получить диплом, должны были заниматься наукой. Ездили по подшефным хозяйствам и ставили эксперименты над несчастными животными. В нашем «кружке» мы баловались генетикой, а именно воздействием на организм ультрамалых доз супермутагенов. Если сказать проще, это был смелый эксперимент по производству живой воды, мечты человечества. Испытательным полигоном для нас служила Михневская птицефабрика, директором которой был бывший студент нашего вуза. Именно поэтому здесь мы чувствовали себя как дома. Молодые и красивые, в белых халатах, мы важно, с умными лицами лазили по всей фабрике, вызывая у птичниц слёзы восторга. Нас допускали даже в святая святых, в инкубатор, куда сам директор без дела не заглядывал. А мне однажды очень повезло. На проведение очередного опыта над маленькими цыплятками я поехал в компании с Верой Гузенко, самой симпатичной девушкой из нашей лаборатории. Уже в электричке я принялся расточать пред ней всё своё обаяние и остроумие, щедро сдабривая всё это мороженым и газировкой. Вера слыла ещё и остроумной девушкой, так что мы весело прохохотали всю дорогу.

Прибыли на место мы уже поздно, почти за полночь, когда в инкубаторе оставалась всего одна дежурная птичница. Это была старая седая женщина, очень похожая на добрую курицу. Она характерно суетилась, как хохлатка, показывая нам своё хозяйство, и нежно называла цыплятами. Мы, конечно, важничали и умничали, а она от этого ещё более восхищалась: «Надо же, молодые учёные! И культурные! – квохтала она без умолку. – А Мишка-то мой, мотоциклист, ничего не умеет, придурок! Только водку жрёт и матом содит напропалую!»

Наконец, управившись со своим скарбом, она ушла спать в комнатку рядом, а мы с Верой остались почти одни. Почти, потому что в лотках инкубатора в это время начали вылупляться тысячи писклявых жёлтых комочков. Всех их надо было пометить, отделив «опытных» цыплят от «контрольных». Работы было невпроворот, любезничать особо было некогда, и мы с лихим энтузиазмом взялись за порученное дело. Одним подопытным мы красили перья на голове зелёнкой, другим – йодом. Это чтобы потом одних от других отличать и за ростом следить. В каждом лотке было около ста свежевылупившихся цыплаков. Все они орали оглушительно, как потерпевшие, требовательно вскидывая вверх жадно открытые клювы. Но нам не было дела до их проблем, мы, не церемонясь, выхватывали их из тёплого общества, метили и грубо отправляли домой. Разговаривать было некогда, да и невозможно. Птичий базар. Тяжёлые лотки с каждым часом становились всё тяжелей. Уже тысячи пернатых были помечены, а конца и краю не было видно. Крик, шум, перья, зелёнка, йод. Глаза слипаются, в горле першит, в ушах баротравма от писка, вот в таком прекрасном состоянии я и моя симпатичная коллега встретили утро. Оставался последний лоток, когда мои нервы сдали. Я нехорошо рассмеялся и, ошалевший от усталости, решил повеселить себя и спутницу.

Когда я пририсовал одному из цыплят очки, он сразу перестал орать и с комичной важностью начал прохаживаться средь соплеменников, интеллигенция блин. Мы с Верой грохнули смехом. Теперь за кисточку взялась она, и через пару секунд в лотке вместо цыпы сидел дрозд собственной персоной. Я ответил ей, разрисовав птичку под пирата. Она отплатила мне волнистым попугаем, и тут такое началось! Усталость как рукой сняло. Мы творили. Это был настоящий «боди-арт». Из под нашей кисти выходили орлы и динозавры, клоуны и матросы, и все они сразу меняли стиль поведения на соответствующий имиджу. Смех, да и только. В лотке не осталось ни одного похожего на себя цыплёнка. Мы разрисовали всех.

Наконец усталость взяла верх. Довольные собой молодые учёные, всё ещё посмеиваясь, задвинули последний лоток в инкубатор и стали собираться домой. Проснулась птичница. По-старушечьи кряхтя, она выползла из своей каморки, расправила пёрышки и опять закудахтала: «Ой вы милые мои! Хохочут, как будто и не устали совсем». Мы сразу приосанились и надели на лица серьёзные маски. «Да смейтесь, смейтесь! – понимающе кивнула она. – Небось, работу скинули, вот и веселитесь. Дело-то молодое. А ну глянем, как там мои лапочки после ваших опытов себя чувствуют?» И тётка сонно задвигала тапками в сторону инкубатора. Вот почему она схватила тот последний лоток? Остальные выдвигать было намного удобнее, а она достала именно этот.

Видимо, спросонья минут пять бедная женщина не шевелилась, разглядывая наши художества, а потом вдруг тихохонько взвыла, как на похоронах: «Ой, вы бедненькие мои сиротинушки, на минуточку вас оставила, вы только посмотрите, что с вами сделали!» Разношёрстная компания в лотке, состоящая сплошь из удодов, индейцев, профессоров в очках и панков с ирокезами, за ночь успела изрядно подрасти и окрепнуть голосом и теперь встречала свою покровительницу многократным «ура» на птичьем языке. Её глаза очень медленно развернулись в нашу сторону. «Это вот вы какою наукою занимаетесь! Курам на смех называется! – заводилась она, меряя нас гневными взглядами. – Сказали, что из ветеринарной академии, а сами из академии художеств, небось! Мишка-то мой, хоть и балбес балбесом, а ему и в голову не придёт над птицею издеваться! Да я его убила бы гада, разрисуй он мне хоть одного цыплёнка! Идите давайте подобру-поздорову, пока я охрану не позвала! А директору скажу, чтоб не пускал вас больше! Нечего здесь заразу разносить!»

Обратная дорога до Москвы пролетела незаметно, потому что в электричке мы спали, облокотившись друг на друга, как два раненых партизана. Сонное состояние не покинуло нас и тогда, когда мы ступили на перрон столичного вокзала. Кассирша метрополитена брезгливо поморщилась, едва я протянул ей рубль своими покрытыми зелёно-жёлтыми пятнами ручонками, и, не касаясь, смахнула бумажку в свою кассу. Немного поспали в метро, немного в автобусе, и вот уже пред нами стены родной академии, залитые весёлым, утренним солнышком. Конечно, за этими стенами нас ждал позор расплаты за все наши самовыражения, но мы не боялись его. Мы теперь вообще ничего и никого не боялись, потому что шли навстречу судьбе, крепко взявшись за руки, а из всех экспериментов земли нас интересовали только наши личные исследования друг друга. Эти опыты мы проводили с удовольствием и рвением, которому мог позавидовать бы сам академик Вернадский. Нас ждали открытия на этом пути, а остальное всё как-то меркло. Молодость потому что!

Красный шарф

Когда я учился на первом курсе ветеринарной академии, в моде были длинные, яркие шарфы. И пусть у меня тогда ещё не было настоящих джинсов, да и фирменный блейзер мне только снился, но шарф у меня был. Его мне связала мама. Связала за неделю, очень длинный, очень тёплый, с большими пушистыми кистями. У нас в доме было почему-то только два вида пряжи: красная и жёлтая. Я выбрал красный цвет, и мой шарф получился вызывающе ярким и невероятно красивым. Несколько оборотов вокруг шеи, и можно было одеваться во что угодно. Шарф затмевал всё!

Я носил его, не снимая, даже на занятиях, вызывая насмешки, особенно студентов из провинции и села. На все это мне было абсолютно начхать. Во-первых, я считал себя панком, а во-вторых, шарф безотказно действовал на девушек. Настолько безотказно, что я попросил маму связать мне ещё один, ещё более яркий, ослепительно жёлтого цвета. Целую неделю я трепетал в ожидании появления этого чуда и дождался. Милая мама, она сделала это.

В то утро я был особенно счастлив, поэтому слегка опоздал на первую лекцию, но зато весь курс выдохнул, когда я продефилировал по аудитории в своём новом наряде-украшении, а многие посмотрели осуждающе. Завидовали, гады.

Мой лучший друг Лёха Аржаев очень любил подкалывать меня по любому поводу, а тут в его руках оказалась целая колода козырей. Я чувствовал, как он ёрзает на месте в ожидании перемены, чтобы размазать меня по паркету своими тяжёлыми, грубыми шуточками, но я тоже был не лыком шит и заранее приготовил достойный отпор. После лекции он неторопливо подошёл ко мне своей виляющей походкой, упёрся синенькими глазками в моё сокровище и начал вредным голосом: «Перекрасил? Или папа миллионер?» – спросил он, доставая беломорину, курил он исключительно в знак протеста против студенческой буржуазии. Я сделал недоумённые глаза: «Алексей! Ты о чём?» «О шарфике о твоём, о новеньком», – глаза его сузились и он стал похож на студента из Китая. «Я уже месяц хожу в этом шарфе, а для тебя он новенький! Заучился, дружок!» – молотил я по плану. Лёха недоверчиво осклабился: «А красненький куда подевал?» – спросил он. «Лёша, да у тебя галлюцинации! Я никогда не носил красного шарфа! Чё я дурак что ли, в красном ходить?» – и я самодовольно заржал, глядя Алексею прямо в наглые глаза. «А вчера ты в каком был?» – не унимался Лёша, всё глубже увязая в моей ловушке. «И вчера, и позавчера, и позапозавчера, я был в моём любимом жёлтом шарфе, – произнёс я очень убедительно, вскинув руку в пионерском салюте. – Да ну тебя, Лёха! Не знаешь уже чего выдумать!» Я помотал головой, схватил портфель и побежал на занятие.

Всю следующую лекцию я украдкой наблюдал за моим другом, который сидел немного спереди от меня. Он постоянно ёрзал и беспокоился, видимо, мучимый воспоминаниями, а когда украдкой оглядывался, то я демонстрировал ему ярко-жёлтую кисть своего шарфа и с гадливой улыбкой кивал.