Андрей Голубь – Бегите, Геше, бегите! (страница 1)
Андрей Голубь
Бегите, Геше, бегите!
Бегите, Геше, бегите!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Поезд «Москва – Владивосток», который обычно прибывал на конечную станцию ровно в десять утра, опаздывал уже на полтора часа. Пассажиры нервничали, заедали стресс сублимированной лапшой и запивали чаем из дребезжащих гранёных стаканов в жестяных подстаканниках. Морской пейзаж за окном плавно сменили городские высотки: пусть и медленно, но поезд приближался к конечной остановке. Немногие железнодорожные романтики слушали последние колесные перестукивания перед прибытием.
Длиннобородые сибиряки уже перегородили тамбур первого вагons коробками и баулами. С криком «Посторонись!» кто-то из них уронил с третьей полки массивную медвежью лапу, которая чуть не обезглавила пассажира, мирно дремавшего на боковушке у входа.
Мужчина проснулся от, вероятно, самой сильной пощёчины в своей жизни, увидел перед лицом длинные когти и испуганно прижался к стене.
– Да вы не переживайте, он не укусит, – раздался голос откуда-то сверху. – Голова едет другим поездом.
Забренчала расстроенная гитара. Студент откинул в сторону простыню, служившую перегородкой между купе, и затянул жалостливую песню про горы. Пассажир, едва не погибший в борьбе с фрагментами медведя, протянул руку за телефоном в карман пальто – и обнаружил, что вешалка пуста. Легко подрагивая, его «кашемировый тренч в мелкий бежевый ромб» удалялся в направлении соседнего вагона.
– Минуточку! – закричал он и встал со своего места. Пальто ускорилось. Пассажир выскочил в тамбур и попытался протиснуться сквозь коробки. С неимоверными усилиями он успел ухватить рукав в узком проходе между вагонами.
– Простите, но мне кажется, у вас моё пальто, – произнёс он и потянул на себя рукав.
– Вам кажется, – уверенно ответил молодой человек и обернулся. Длинный, худой, в спортивном костюме с расстёгнутым воротником, он выглядел как карикатурный воришка. Из-под растрёпанной шевелюры дерзко сверкали глаза беглого преступника, глубоко вдавленные в лицо, которое, судя по всему, не так давно били.
– Верните. Я уверен.
– Секунду назад вам казалось, что вам кажется! – взорвался парень и натянул пальто на одну руку. Оно слегка сдавило костлявое плечо. – У вас царапина на голове, вы не пострадали?
– Конечно нет! – пробормотал пассажир.
– Так пострадаете, если вы сейчас же не отпустите рукав моего пальто.
Вагон заехал в тоннель, пассажир моргнул – а когда открыл глаза, ни пальто, ни вора перед ним уже не было. Они испарились. Вот только рукав всё ещё оставался в ладони. Остальной «кашемировый тренч в мелкий бежевый ромб» магическим образом уходил на улицу сквозь щель между вагонами.
По левую сторону от железнодорожных путей, ведущих к вокзалу Владивостока, есть неприметное кафе, которое так и называется – «Кафе». Его посетители этим утром наблюдали очень любопытную картину: между вагонами стремительно несущегося поезда прямо в воздухе висел молодой человек в очень дорогом и элегантном пальто, накинутом поверх старого спортивного костюма. В полном восторге от представления они разошлись по своим делам, решив, что в городе снимают кино.
Актёр этого документального фильма «об опасности железных дорог» их восторга не разделял. Одна его нога упёрлась в стальной уголок, вторая застряла в какой-то хитро изогнутой скобе. Внутри вагона всё ещё оставалась рука, и он громко ругался, потому что эту самую руку в данный момент натуральным образом грызли. В зубах он держал чёрный целлофановый пакет, служивший ему дорожной сумкой.
– Верни! – из вагона наружу протиснулись пухлые губы. Молодой человек судорожно искал глазами место, куда поставить соскальзывающую с уголка ногу. Толстый кабель, который искрил каждый раз, когда она опускалась, не вызывал доверия.
Как назло, нигде вокруг не было ни единой памятки «что делать, если пассажир оказался снаружи поезда». Будь он главным в поезде – между вагонами сегодня же появились бы памятки, удобные подножки и, возможно, даже столики для тех, кому хочется уединения, когда в вагоне слишком тесно. Натуральное разбазаривание полезного пространства*.
– Я буду жаловаться, – ответил он и ткнул пальцем свободной руки в губу. Поезд проехал второй тоннель, впереди замельтешил угол перрона.
Внутри поезда очень добрый, почти материнский женский голос поздравлял пассажиров с прибытием в восточный форпост России. Молодой человек освободил застрявшую руку, прыгнул вперёд и коснулся ногами земли. Пробежав ещё несколько метров по инерции, он выплюнул ручку пакета в ладонь, накинул пальто на плечи – и воткнулся лбом в блестящую золотую пуговицу полицейского кителя.
Если бы правосудие имело физическую форму, то именно её сейчас видел перед собой человек, укравший пальто в поезде. Два метра стальной осанки, заключённые в строгий полицейский костюм. У правосудия было доброе лицо и непропорционально большие кулаки.
– А мы вас ждали.
«Ну вот и всё, – подумал вор. – От такого двумя ногами не убежишь. Нужно как минимум шесть. Четыре, чтобы бежать, и две, чтобы отбиваться». Он невольно прикрыл лицо рукой.
– Где здесь главный по поездам? У меня к нему жалоба о неприлично грязных межвагонных пространствах. Людям, выпадающим из поезда на ходу, нет никакого уюта.
– Поверить не могу, – глаза великана заблестели, отчего по вору сверху вниз и снизу вверх прошла волна холодного пота, – Александр Геше в нашем городе. Пройдёмте, гражданин Геше. Вас уже ждут.
Тон не предполагал возражений. К тому же поезд уже остановился, и через секунду, когда проводники начнут выпускать пассажиров, всё для него может закончиться весьма неприятно.
«Сумасшедший грызун, у которого я позаимствовал пальто, наверное, важный человек. Нужно было снять с него ещё и штаны с рубашкой – мои никуда не годятся. И что за дурацкая фамилия такая – Геше? Ну и пусть. Теперь я Александр Геше, во всяком случае эти два метра наказания думают именно так».
– По случаю вашего приезда собралась вся городская полиция. Начальник хотел направить шесть экипажей и заблокировать лестницы по обе стороны вокзала.
«А что, если этот Геше – маньяк? Что, если я своими ногами веду себя на убой? Как я вообще влип?»
Они уже поднялись наверх с перрона и шли вдоль ряда ларьков с уличной едой. Сосиски в тесте, корейские паровые пирожки, завертоны с ароматным мясом – всё это напомнило «Александру», что последние три дня он ел лишь несколько варёных яиц и стаканчик заварной картошки. Рука сама потянулась к прилавку. Правосудие продолжало говорить, громко перечисляя дела, которые можно было назвать «громкими» хотя бы по тому, каким тоном оно выкрикивало названия.
– Да-да, – ответил «Геше» на длинный вопрос с тремя десятками подвохов, отщипнул в кармане кусочек от ловко украденной сосиски и закинул его в рот.
– Так это и есть причина, по которой вы взорвали Совет девяти?
Половина сосиски стала поперёк горла. Он закашлялся. Правосудие ударило его ладонью в спину не сильно, но так, что он переместился почти к самому концу улицы.
– Я… – начал он, но осёкся. Говорить нельзя. Этот мерзкий, крашеный, старый червь из поезда оказался даже не маньяком, а террористом. Нельзя говорить. Если сказать «да» – осудят по полной. Если «нет» – осудят по полной и, возможно, ещё и побьют*.
– Формально, я бы сказал… Не для протокола: слово «взорвал» здесь не совсем подходит. Можно ли это назвать взрывом? Да и моё участие в этом мероприятии, ну… как бы так сказать,
Геше легко ухмыльнулся – идеальный выход из пике. Не признался, не отрицал, а порассуждал о сути происшествия. И что вообще за «Совет девяти»? Если человек взрывает что-то, где есть слово «Совет», он не имеет права путешествовать поездом, тем более в плацкартном вагоне. Это знают все, кто хоть раз переступал закон. Если злодеи высшей категории начнут ездить поездами, рынок частных перелётов с золотой отделкой и шампанским в блестящих ведёрках рухнет.
– Понятно, что это сделал Маска. Но все девять одновременно! Кто-то остался в живых?
– Ах, Маска, ну да, – Геше схватился за соломинку, но осторожности не потерял. – Вы знаете, что в парке имени Стружинникова он толкнул ребёнка и пнул собаку? Мерзавец. Такие люди не меняются. Нельзя. Таким мерзавцам нельзя подавать руки.
– Парке Стружинникова? Это в Швеции?
– Я бы так не сказал… Думаю, на их языке это будет «Struchce scvere» или как-то так.