Андрей Глущук – Маньяк в городе (страница 11)

Во-вторых, Завьялова. Ритка, конечно, была девица навязчива и, если честно, несносная, но смерти, а тем более такой страшной никак не заслуживала. Максимум, что судьба должна была с нее взыскать за бесцеремонность и эгоизм – отдать замуж за какого-нибудь придурка-алкаша. Дима признавал, что, отчасти, кровь Риты на его совести. Более того, он вдруг подумал, что все это произошло не случайно. В том смысле, что существует нечто, связывающее смерть табельщицы и случившееся с ним самим. На чем основана эта мысль, Дима пока объяснить не мог. Но был почти уверен в своей правоте.

И, наконец, третье. Странный следователь из прокуратуры. Он чрезвычайно напоминал героя анекдота, искавшего ключи под фонарем. Вряд ли такой тип сможет раскрыть преступление. А вот посадить Диму может легко. Очень уж Кириллов удобный подозреваемый. Дима был последним, кто видел Риту живой. Попрощались они довольно бурно. Вполне вероятно, что крики оскорбленной табельщицы слышали соседи. И это вне сомнения давало следователю дополнительный повод для подозрений. Кроме того, он наверняка побывал на заводе. А значит, располагает полной информацией о планах Маргариты Завьяловой относительно Димы. К Кирилловым за три дня следователь заходил уже дважды. Не мог не заметить: как Дима относится к жене.

Короче, будь Дима следователем, а не токарем, при таком раскладе, который имеется сейчас, он, прежде всего, занялся бы распутыванием любовного треугольника. Треугольника, где два угла составляют супруги Кирилловы, а третий погибшая Рита Завьялова.

Дима в сто тридцать пятый раз отыскал на потолке скопление трещинок, напоминающее нахальную, смеющуюся обезьянью рожицу. Оптимально, в данной ситуации, сыграть роль непобедимого героя и поймать маньяка самому. Такой исход разрешил бы все проблемы. Если, благодаря ему, убийца окажется за решеткой, то можно будет не бояться за жену, хотя бы частично искупить вину за смерть табельщицы и снять подозрения с себя. Оставалась самая малость: привести себя в порядок и придумать гениальный план поимки этого психопата. Хотя, даже при реализации этой “самой малости”, шансов на успех, не так много.

Вряд ли действия маньяка могут вписаться в какой-то план. Тем более – гениальный. К тому же ловить убийц и таскать стальные болванки не совсем одно и тоже. С большой долей вероятности можно было предположить, что при личной встрече не Дима поймает маньяка, а маньяк Диму. Если учитывать то, как тот псих обращается с пойманными им людьми – надежд на благоприятный исход мероприятия не так много.

Но что-то внутри Димы стронулось с мертвой точки. Пустое созерцание потолка трансформировалось в движение мысли. Возможно не слишком разумное, но заставляющее жить, шевелиться, искать решения.

“Поэтапность. Вот, что главное. Сначала привести в порядок себя, потом взяться за поимку убийцы.”. – Подумал Дима и повторил вслух: – Поэтапность.

– Ты что, Дима? – Таня зашла в дом с ведром угля.

– Ничего, Танечка. Все в порядке. – “ Воробушек с ведром” – про себя улыбнулся Дима. Таня, в наскоро накинутом платке и старой, с чужого плеча, болоньевой куртке, действительно напоминала нахохлившегося воробушка. “ Этап первый. Всю хозяйственную работу за порогом дома, нужно снова делать самому. Вставать и делать.”

Приняв решение, Дима сразу начал действовать. Он сполз с кровати и, пошатываясь, направился к жене.

– Давай. – Дима попробовал отобрать ведро.

– С ума сошел. Ты с ведром грохнешься, потом будешь еще неделю в постели валяться. – Таня свободной рукой легонько оттолкнула мужа с дороги.

– Танюха, кто у нас мужик в доме? Ты или я? – Дима двумя руками вцепился в дужку ведра.

– Черт упрямый! – Без злобы ругнулась Таня. – На держи. Только потом не плачь, если в больницу отправлю.

– Когда ты видела, что бы я плакал? – Дима напрягся. Под тяжестью ведра тоскливо заныли застуженные и отбитые мышцы. Он, покачиваясь, усилием воли удерживая равновесие, пошел к печке.

– Шумел камыш, деревья гнулись. – Пропела Таня. Голос у нее был природный: сильный и приятный. Дима не раз говорил жене, после очередной семейной разборки с Надеждой Филипповной: “ Не знаю, получилась бы артистка из твоей драгоценной мамаши, но в тебе погибла великая певица”! Таня только посмеивалась. К голосу она относилась как к чему-то, что просто есть и все. Не ее это заслуга, а значит гордиться нечем.

– Гнулся, да не сломался. – Дима устало грохнул ведро на металлический лист перед печкой. – За углем больше не ходи. Это моя работа.

–Ну да, теперь у нас будет как в том мультике про крокодила Гену и Чебурашку: “Гена, а Гена, тебе не тяжело…”

– При чем тут уголь и крокодил? – не понял Дима.

– При том. Ты будешь ходить за углем, а мне придется ходить за тобой и следить, чтобы ты, бедолага, где с этим ведром не навернулся. – Таня делала вид, что недовольна, но на самом деле неожиданный Димин прилив энергии ее порадовал.

– “Навернулся”, “бедолага”. – Передразнил жену Дима. – Признайся честно: ревнуешь, боишься меня одного из дома отпустить!

– Вот еще. – Таня оглядела, привалившегося к печке супруга. – Кто на тебя такого позарится? Ты пойди, в зеркало глянь. Полюбуйся на героя-любовника, прыти сразу и поубавится.

– А вот и пойду. – Дима подошел к рукомойнику. Из зеркала на него глядела физиономия, покрытая щетиной и синяками. Принадлежность к человеческой расе чувствовалась, но в чем именно эта принадлежность состояла, просматривалось с трудом. Что-то угадывалось в очертаниях черепа и общих принципах комплектации (количество глаз, ушей, наличие носа и рта), но не более того.

– Да. – Вздохнул Дима. – Пора приобщаться к достижениям мирового разума: пене и бритве.

Через десять минут упорной борьбы с растительностью на щеках и подбородке, от щетины удалось избавиться. Но синяки на чисто выбритой коже стали видны особенно ярко. Желто-зеленые переливы напоминали макияж футбольных фанатов, выполненный безжалостной рукой художника – абстракциониста. Еще раз оценив свое отражение Дима пришел к выводу, что краше он не стал, но настроение стало лучше.

– Хватит над собой измываться. Иди за стол. – Пока Дима брился Таня нажарила картошки с салом. Запах жареного картофеля и сам по себе был достаточным раздражителем, так, что повторного приглашения не потребовалось. Дима уселся на табуретку, взял кусок свежего, ароматного серого хлеба, и стал с удовольствием наблюдать за тем, как ловкие Танины руки порхают над печкой. Жена большой ложкой отделила кусок аппетитного хаоса со сковородки и вместе с плотным парком и возмущенно пощелкивающим салом, водрузила его на белый фарфор тарелки. Дима потянулся к блюдцу с мелко нарезанным зеленым луком и, только теперь понял насколько он голоден. Организм, начав двигаться, требовал еды. От недавней расслабленности и апатии не осталось и следа.

– Смотри, не подавись. – Таня казалась несколько обескураженной тем, с какой жадностью муж набросился на еду. – А утром стакан чая не могла заставить выпить…

– Все течет, все изменяется.

– К нам, кажется, гости. – Таня через плечо Димы глядела в окно.

– Кто? – Дима автоматически оглянулся.

Шах уже прикрывал калитку и шел через двор. Спустя секунду раздался уверенный стук.

– Я открою. – Таня поднялась и, плотнее запахнув халатик, вышла в сени. Ее не было минут пять. Дима заволновался. Ничего хорошего от этого визита ожидать не приходилось. Прихватив на всякий случай черенок от лопаты, он отправился с инспекцией в сени. В полу сумерках сеней Таня была одна. Он возилась с входным замком. Закрывать дверь ей было неудобно: на левой руке висела Димкина кожаная куртка.

– А этот где? – Дима махнул рукой, будто пытаясь в воздухе изобразить Шаха.

– Ушел. – Таня повернулась к мужу, но смотрела в пол.

– Чего надо было?

– Куртку вернул. Сказал, что размер не подошел.

– И все?

– Нет. Ещё сказал, что, если на них в милицию заявим, нас здесь зароют и следов никто не найдет.

– Сволочь. –Дима обнял Таню. – Пошли. Картошка остынет. А об этом – Он кивнул на дверь, – забудь.

– Съезжать нужно отсюда. Вернуть им их подачку и съезжать. Не дадут нам в Поселке жить спокойно.

11

Два дня спустя Дима решил, что созрел для первой вылазки из дома. Нужно было сходить на завод, узнать новости, объяснить свои прогулы. Хотя, по большому счету, в нынешней ситуации невыход на работу назвать прогулом было сложно. Речь даже не о болезни. Последние три-четыре месяца завод попросту стоял. Десяток заводских КАМАЗов томились в гараже, ворота которого были заварены насмерть. Все шофера давно уволились, солярки не было и, дабы не допустить разграбления машин, директор распорядился грузовики замуровать в гараже как фараона в пирамиде.

Остатки былой рабочей гвардии приходили в цеха скорее по привычке. Что такое зарплата все давно забыли. Естественно все, за исключением начальства. Директор, человек ответственный, приезжал на работу ежедневно, на одной из двух личных “Волг”. Приезжал первым, к семи часам. Обходил труп завода, изучая “что где за ночь сперли”. В десять на планерке давал нагоняй начальнику механического цеха, как единственному оставшемуся начальнику единственного живого цеха и отбывал на коттеджи.

“Гвардия” весь день без дела слонялась по территории. До десяти трезвыми, после десяти “датыми”. Главная местная достопримечательность: баба Маня, проживающая за забором завода, сердобольно снабжала мужичков фальсифицированной водочкой своего разлива. Поило было омерзительным, но дешевым. Таким же дешевым, как жизнь работяг. Но, несмотря на это, зелье бабы Мани пользовалась стабильно высоким спросом. Деньги на выпивку добывались легко. Кусок медного кабеля, латунная болванка, алюминиевый лом мгновенно превращались в наличные в ближайшем пункте приема цветных металлов. А купюры, в свою очередь, не задерживаясь в кармане, оборачивались в меру ядовитой мутноватой жидкостью и текли в пересохшие глотки заводских страдальцев. Иногда перепадали подработки и калымы. Но, и в это случае, технологический цикл оставался прежним: товар – деньги – сивуха – тяжкое похмелье. К классические законы социалистической экономики ушли в историю, к капиталистической экономике рабочая схема кирпичного завода имела самое отдаленное отношение.