Андрей Фурсов – Россия между революцией и контрреволюцией. Холодный восточный ветер 4 (страница 17)
Формально оба «издания» «модели А-II» капиталистические. Но есть разница. В Российской империи действительно развивался капитализм — уродливый, направляемый, а если необходимо — ограничиваемый государством в интересах последнего. В РФ развивается более интересный процесс: социально-экономическая система выстраивается таким образом, что, по сути, блокирует развитие капитализма в стране. Неравенство, социальная поляризация и прочие «прелести» à la толкиновский Голлум развиваются здесь чаще всего на некапиталистической основе, нередко — криминального закваса.
Причина проста: первоначальное накопление капитала (т. е. силовой отъем собственности, владения, имущества), которое само по себе не является капиталистическим, а должно предшествовать ему (читайте 24 главу I тома «Капитала» Маркса) в качестве необходимого, но отрицаемого условия, развивается в РФ параллельно с капиталистическим, блокирует, душит его и превращает в собственную — некапиталистическую (если не криминальную) — функцию. Конкретно это проявляется по-разному. В частности, в перманентном переделе «активов» со сменой власти, особенно на региональном уровне, когда новый администратор начинает «экспроприировать» «хозяйство» (язык не поворачивается назвать это собственностью, по поводу которой Маркс говорил, что это не кража, а юридическое отношение) прежнего начальника и его родни — под «знаменем» «наведения порядка». Метко высказался по этому поводу фотограф Ельцина А. Кузнецов в книге «Камера для президента». Характеризуя новый этап развития страны, он заметил, что этап этот «будет проходить под лозунгом наведения порядка и, естественно, передела собственности, так как этапов может быть много, а собственность — одна».
В результате реализовавшейся в РФ в синхроне диалектики двух диахронных типов накопления не только капитализм не развивается, не складываются рынок и средний слой, но даже организованный социум плохо формируется, вместо него — «общество-каша» без чётко выраженных социальных групп, выглядящее как смесь позднего самодержавия, феврализма (февраль — сентябрь 1917 г.) и НЭПа. Мы имеем самовоспроизводящийся процесс разложения позднесоветского социума, оседланный и приватизированный определенными группами, установившими монополию на проедание советских запасов, советского наследия, советской субстанции, которые они к тому же всячески поносят (как известно, едят и гадят в одном и том же месте только свиньи).
Еще одно отличие второго издания «модели А-II» от первого заключается в следующем. Во времена «компании» «Александр, сын и внук» эта модель была результатом индустриального недоразвития, а сегодня это есть результат сознательно проведенной в интересах Запада и по лекалам его «фабрик мысли», прежде всего Римского клуба, словно указавшего РФ пределы ее роста, деиндустриализации. В принципе в планах тех на Западе, кто стремится остановить историю (и Историю), работая над этим с середины XX в. (указанная остановка была невозможна без уничтожения Советского Союза), деиндустриализация — одна из частей триады, которую условно можно назвать «3Д»: деиндустриализация, депопуляция, дерационализация (сознания и поведения). Второе, фарсово-трагическое пришествие «модели А-II» в Россию произошло как навязанная извне реализация части глобального плана. Мировая верхушка начала разрабатывать его почти сразу же после окончания Второй мировой войны, которая была всего лишь логическим развитием намного более важной войны, начавшейся в 1914 г. Финальные приготовления этой войны, названной современниками «Великой», пришлись аккурат на 1913 г.
Россия была объектом этих «игр»-приготовлений, а не субъектом, поскольку «модель А-II» предполагает постепенную утрату субъектности в международных и мировых делах. Что еще хуже, в России начала XX в., условно говоря, на 1913 г. не было субъекта, способного изменить положение в стране и страны — в мире, не было субъекта стратегического действия (ССД), способного разрешить базовые, смертельно опасные, работавшие на разрыв державы противоречия. Противоречий было немало, но главных — три.
Российская империя в 1913 г.
Противоречия
Первое противоречие заключалось в следующем. С середины XVI в. в России развивалась тенденция роста численности господствующих групп при уменьшении «объема» собственности, которой они располагали. Господствующие группы трех структур русской истории — боярство, дворянство, пореформенное чиновничество — были функциональными органами власти, причем каждый последующий слой-орган был многочисленнее предыдущего, а отдельный средний представитель каждого нового слоя обладал меньшей собственностью, чем таковой предшествующего. Иными словами, власть в лице своих функциональных органов охватывала все большую часть общества, становясь при этом, если так можно выразиться, менее собственнической. И это была тенденция.
Однако с третьей четверти XIX в. в России наряду с этой тенденцией начала развиваться противоположная. Формирование капиталистической собственности, своей и иностранной, причем определенные сегменты власти функционально подключались к этой собственности, противоречило тенденции, о которой речь шла выше. Налицо противоречие, которое могло (должно было) разрешиться либо победой собственности и капитала над властью и традиционными слоями, либо освобождением власти от собственности. Самодержавие не могло обеспечить ни одного из вариантов решения, по сути, консервировало ситуацию, способствуя выработке социального динамита; такой курс, который мог принести хоть какие-то результаты при Николае I, при Николае II становился катастрофическим. Позднее самодержавие не могло не только разрешить противоречие, о котором идет речь, но даже сделать определенный выбор как в силу своей исходной природы, так и в силу самоолигархизации, выразившейся, помимо прочего, в импотенции аппарата управления, готовности многих его представителей играть в игры с оппонентами режима — от революционеров до агентов западных спецслужб. Иными словами, позднее самодержавие не могло выступить субъектом изменений, которых требовало набиравшее остроту противоречие — в 1913 г. это было очевидно, и патриотический порыв 1914 г. приглушил остроту всего лишь на год.
Второе противоречие, связанное с первым, заключалось в следующем. Традиционное русское хозяйство, в основе которого лежало наше «рискованное земледелие», создавало небольшой, в отличие от западноевропейских и большей части азиатских обществ, по объему совокупный общественный продукт, к которому и примерялись потребности традиционных господствующих слоев, определявшиеся русской «системой работ». С XVIII в., особенно с екатерининских времен, ситуация стала меняться: русское дворянство усвоило западные потребности, определявшиеся раннекапиталистической, буржуазной «системой работ», а местная-то система работ осталась прежней. Эта проблема была «решена» усилением эксплуатации крестьянства — в три раза всего лишь за 30 лет. Дальше этот процесс шел по нарастающей, резко рванув в последней четверти XIX в. в связи с интеграцией России в мировую капсистему в качестве поставщика зерна и сырья.
«Западнизация» пореформенной России привела к тому, что наряду с прибавочным у населения стали отчуждать часть необходимого продукта. Запад, писал один из самых блестящих и умных русских публицистов рубежа XIX–XX вв. М. О. Меньшиков, «поразил воображение наших верхних классов и заставил перестроить всю нашу народную жизнь с величайшими жертвами и большою опасностью для нее. Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и еще недавно зажиточной страны совсем нищей, — Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и все это для того только, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти нога в ногу с Европой. Девятнадцатый век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России. Из России текут реки золота на покупку западных фабрикантов, на содержание более чем сотни тысяч русских, живущих за границей, на погашение долгов и процентов по займам и пр., и неисчислимое количество усилий тратится на то, чтобы наперекор стихиям поддерживать в бедной стране богатое культурное обличье. Если не произойдет какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьется дальше, то Россия рискует быть разоренной без выстрела…».
М. О. Меньшиков (25.09.1859–20.09.1918)
Иными словами, возникло противоречие между потребленческим вектором верхушки и жизненным вектором огромной массы населения, «моральную экономику» которой эта верхушка разрушала и как экономику, и как моральную. То, какой остроты достигло противоречие, продемонстрировала пугачевщина 1906–1907 и 1916–1917 гг. Разрешить и это противоречие, как показала столыпинская реформа, власть не могла — только обострить.
Третье противоречие я уже упоминал — между сырьевой специализацией экономики и великодержавным геополитическим статусом, который слабел сам по себе и сознательно подрывался Великобританией и Ротшильдами. И это противоречие самодержавие решить не могло. Более того, вступив в войну, оно усилило его — и не только его, но и два других. Усилило как внутренним напряжением, так и большей — война — открытостью внешнему миру, внешним силам. А в открытой, тем более плохо сбалансированной системе начинаются колебательные движения и хаотические процессы, которые внешние силы могут использовать, усиливать, направлять. Причем даже в том случае, если сначала колебания незначительны или выступают в качестве маловероятного явления, важно чтобы они произошли, стартовали, а далее, по теории Брумля, включается цепь явлений, которые с точки зрения данной системы маловероятны, но одно маловероятное явление тянет за собой или порождает другое (пример — деятельность тандема А. Яковлев — М. Горбачев), в результате угроза вторжения Чужого становится реальной и система либо разрушается (Россия-1917), либо захватывается Чужехищниками (СССР-1991).